Здравствуй
«Здравствуй, милый!
Странно так обращаться к мёртвому, но не знаю как по-другому. Три месяца тебя нет среди нас, а я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что уже никогда, никогда не увижу тебя. Ничто больше не радует меня. Живу по инерции. Просто потому, что человек обязан жить.
Иногда мне кажется, что прошло не три месяца с того дня, как ты навсегда ушёл от нас, а три тысячи лет. Так состарилась моя душа за эти дни. Не знаю, что стало бы со мной, если бы не внуки и правнуки. Единственное, что теперь удерживает меня на плаву.
Сегодня мне приснилась наша первая встреча. Помнишь? Впрочем, что я спрашиваю об очевидном? Но я никогда не рассказывала тебе, что предшествовало нашей встрече.
Есть три дня, которые я никогда не забуду: день смерти Ленина, день смерти Сталина и день твоей смерти. Но есть ещё один день, который перевернул меня.
Это случилось в год смерти Ленина. Как я тогда переживала. Не меньше, чем сейчас. Впрочем, что я? Ты, конечно, помнишь, как вся наша необъятная страна скорбела по Ильичу. Я ходила потерянная. Что будет с нами? Как теперь будем жить?
Я вступила в комсомол. Записалась в агитбригаду. Я тогда была ярой атеисткой. Летом, вместе с двумя однокурсницами, я в составе агитбригады приехала в одну подмосковную деревню.
Мы ходили по деревенским избам и вели там антирелигиозную пропаганду. Абсолютно искренне. Мы тогда сами свято верили в то, в чём убеждали людей. Ведь наше поколение не было поколением лицемеров. Мы говорили, что не может человек родиться от святого Духа. Что все религии мира, придумали богатые для того, чтобы держать рабов в страхе и повиновении. Что все заповеди написаны в пользу богатых.
Работай, раб, и не зарься на имущество своего хозяина. Да ещё роптать не смей. Будь всегда бодр и весел, как бы тебя не гноили твои хозяева. Ведь уныние – смертный грех! Что в семнадцатом году попы с радостью приветствовали февральскую революцию, которая свергла царя, но в октябре отказались признать рабоче-крестьянскую власть. Почему, спрашивается? Потому что новая власть отменила деление общества на бедных и богатых. И попы, которые так старательно защищали богатеев, стали не нужны новой власти.
И про то, что нет никакой души, говорили. Особенно нравился мне известный пример с червяком. Что станет с его душой, если червя разрезать пополам? Тоже разделится на две самостоятельные души?
Мы очень старались. Не без успеха. И вот, ведём мы свою пропаганду в обычной деревенской избе, распинаемся, убеждаем хозяйку в том, что Бога нет (хозяин был на покосе), а я машинально глянула в красный угол, где висели образа. Тогда я и увидела его. Это была старая, почерневшая от времени доска с едва различимым ликом Христа. Но глаза! Его глаза! Они совсем не потускнели. И глаза Христа смотрели на меня. Какой у него был взгляд. Умный. Очень умный! Всепонимающий и укоризненный.
Меня мороз продрал по коже. Я забыла всё, что хотела сказать. Сижу, хлопаю ртом и молчу. Затем вскочила и бегом на улицу. Девчонки – за мной.
– Что с тобой?
А я молчу. Только трясу головой.
Мы вернулись в Москву, и больше я не ездила с агитбригадой. Нельзя сказать, что я, вдруг, уверовала. Нет. Я осталась убеждённой атеисткой. Просто я решила, что не следует навязывать другим людям свои убеждения, какими бы правильными они мне не представлялись. Хочется людям молиться, пусть молятся.
И ещё. Те глаза. С иконы. Никак не могла забыть этого взгляда.
Я увлеклась театром. Мы ставили современные «экспериментальные» пьесы на «злобу дня». Только вот роли мне почему-то всегда доставались отрицательные. Всевозможные «кисейные» барышни. Мелочные, злобные, несправедливые.
Я понимала, что виной всему была моя не «рабоче-крестьянская» внешность. Что поделаешь, не смотрелась я в роли рабфаковец и передовых крестьянок. Но, с другой стороны, я была не согласна с режиссёром в его излишне прямолинейной трактовке моих персонажей. И старалась сделать их более человечными. Насколько это получалось, не мне судить.
Как-то раз мы «экспериментировали» в одном рабочем клубе. Зал был переполнен. Публика была весьма разношёрстная. От рабочих до входящих в моду нэпманов. Я играла декадентскую поэтессу, полностью оторванную от реальной жизни морфинистку.
Роль была мне антипатична, и я кривлялась на сцене без особого воодушевления. Спектакль уже подходил к финалу, когда я случайно глянула в зал. И увидела эти глаза. Те самые. С иконы.
Я, разумеется, не сошла с ума. Я отлично понимала, что глаза принадлежат обычному живому человеку, но я даже не запомнила его лица. И когда ты после спектакля зашёл ко мне в гримёрку с алой розой в руках, я узнала тебя только по взгляду.