С Мариной он договорился встретиться на фортепианном концерте, за которым последовал концерт органной музыки, затем в город приехал камерный оркестр, после которого каким-то ветром занесло захудалый американский джаз, а джаз сменил ректор парижской консерватории… И пошло, и поехало.
Филармония для Максима стала родным домом, а друзья изумлённо переглядывались, когда он сообщал, где провёл очередной вечер. Но больше всех изумлялся сам Максим, и не так на себя как на Марину. Он не мог взять в толк: как молодая красивая и здоровая женщина может столь самозабвенно, с таким пылом, такой страстью отдаваться музыке? Да еще, какой музыке. В то время, когда рядом неизменно находится молодой интересный и не менее здоровый мужчина. Не дура же она?
Марина оставалась для Макса загадкой, дело с ней никак не клеилось. Она была общительна, пространно рассуждала о Бахе, Генделе и Чайковском, охотно дозволяла провожать себя домой, доверчиво опираясь на крепкую руку Максима, но при всём, при том ни разу не разрешила поцеловать или обнять себя. Не говоря о большем.
Самое поганое было то, что она не переставала нравиться Максиму. Через три месяца скитаний по концертным залам он всерьёз начал подумывать о женитьбе. А что ему оставалось делать? Если у Макса руки начинали трястись, стоило ему, лёжа ночью в одинокой холодной постели, представить, как он будет раздевать её. Как медленно, истово, бесконечно растягивая блаженство и взвинчивая себя до высочайшей степени возбуждения, станет он освобождать молодую женщину от ненужной одежды: предмет за предметом, деталь за деталью…
Мечты мечтами, а пока Максим Недотрогов усердно штудировал биографии великих композиторов. Не будешь болтать с меломанкой о Пирогове и Склифосовском. Либо рассуждать о том, как лучше оперировать прободную язву. Но как много было проклятых щелкопёров и сколько они всего насочиняли. Особенно бесили Максима итальянцы: все эти Беллини, Пуччини и иже с ними.
Утешало то, что муж у Марины был, по её словам, обыкновенный грузчик, не признававший никого кроме Новикова и Высоцкого. Сиё обстоятельство вселяло в Макса оптимизм и веру в неминуемую победу.
Время шло, всё меньше оставалось неизученных биографий, в филармонии все бабки желали ему доброго здоровья, а 9 мая всё не наступало. Макс начал падать духом, когда в один из чудеснейших летних вечеров Марина пригласила его домой “на чашечку чая”, простодушно сообщив, что муж работает в ночь и вернётся не скоро.
– Мне так скучно одной,– сказала она, доверчиво распахнув свои чудные глаза.– И мы ещё не успели переговорить о Бородине. На меня так действуют его половецкие пляски. Если вы, конечно, располагаете временем,– добавила она, ласково беря Максима за руку.
Временем Макс располагал и тоже был без ума, правда, не от плясок. Тем более, половецких. Он был ошарашен нежданно-негаданно свалившимся на него счастьем и стоял, разинув рот, не в силах вымолвить ни слова. Наконец, он пришёл в себя и, вырвав руку, – получилось несколько грубовато – бросился к ближайшему киоску за шампанским.
Всё шло как по маслу. Марина приятно порозовела от выпитого шампанского и мило улыбалась остротам разошедшегося Макса. Давно он не был в таком ударе: анекдоты сыпались как из рога изобилия, становясь всё двусмысленнее и вольнее.
О, как горели его глаза, как пылали его щёки, какой пожар бушевал в его груди!
О, как он жаждал реванша!
За все унижения и титанические усилия не уснуть под звуки “божественной” музыки. На первый раз он, пожалуй, не будет тянуть и перейдёт к решительным действиям, едва наступит благоприятный момент.
И победа была так близка! Он уже обонял её дурманящий запах, ощущал трепет её лёгких крыльев. Оставалось потерпеть совсем немного, чуть-чуть.
И тут появился муж.
Совсем как в анекдоте, который только что рассказывал Максим.
Эх, ребята, нет в жизни счастья!
Прошло две недели. Костюм Макс вычистил, ребро оказалось целым, синяки и ссадины зажили, но вот душа…
А что душа? Кому какое дело до чужой души? Не будем и мы ковыряться в ней.
– Максим Сергеевич, больной!
Макс вздрогнул и открыл глаза.
Больной был огромен, а ручищи-то, ручищи.
Какие знакомые руки.
Макс похолодел. Неужели он?
Он.
– Что с ним?
– Черепно-мозговая травма, перелом ключицы, ушиб бедра, большая потеря крови…
Кой чёрт носил его по городу в три часа ночи? При такой жене.
Максим медленно натягивает перчатки.
Операция сложная. Одно неверное движение и…
Какие у неё сочные чувственные губы. Припасть к ним, как к источнику и пить, пить, не отрываясь. Пить, пока не заломит зубы.