Джохар уже в который раз рассказывал, как прекрасна его земля, которую только сейчас, во время этой войны, он смог по-настоящему разглядеть. Раньше ее закрывали кирпичные стены домов, каменные улицы тесных городов. Тысячу раз на машинах или пешком он изъездил или исходил ее вдоль и поперек в те лето и осень, которые я с ними не была. Кстати, осень было его любимым временем года и он, рассказывая о ней с теплом и грустью, утверждал, что не понимает бурную весну, когда «все несется куда-то» и жизнеутверждается. Горы, покрытые разноцветными лесами — красные, охристые, зеленые оттенки; золотой ковер листьев под ногами и синее-синее небо высоко над головой. Небо уже тронутое печалью прощания, холодом забвения, отражало свою грусть ярко-синими бликами в бегущих с высоких вершин горных потоках, белеющей пеной на черных скользящих камнях далеко внизу в зеленых долинах. Превращаясь в реки, горячие потоки, плавно покачиваясь, несут в своих темных холодных водах щедрые дары: спелые, красные яблоки, орехи и золотые листья. И, вылавливая их в долине, не одни горец вздохнет, с грустью вспоминая отчий дом — развалины старой башни и одинокие могилы предков, оставленные им высоко среди белых облаков в горах. Тысячи журавлей кружат в синем небе, сбиваясь в стаи перед тем, как улететь на юг. От их курлыканья дрожит воздух и теснит грудь и душе хочется вырваться и улететь далеко-далеко вместе с ними на сильных крыльях, из беспредельной синевы обозревая эту прекрасную, многострадальную землю, которую убивают и терзают уже который раз. Иногда поднимается ветер, стонут деревья и прощально шелестят ветками, а он носит тучами золотые листья и тогда кажется, что началась золотая метель.
Джохар все говорил, а я вспоминала, как однажды осенью одиноко брела по пустынной улице Вильнюса и вдруг ветер поднял, закружил осенние листья и понес их на меня. Один из них на лету неслышно коснулся моего лица, как неуловимый поцелуй, на мгновение задержался на губах и улетел. Другой, огненно-красный, припав к бульварной решетке, как сердце, трепетно бился на ветру. И тогда всем своим существом я почувствовала, поняла: мое время в этой стране кончилось…
На другой день позвонили из Чечни и сказали, что мне можно выезжать. А Джохар продолжал дальше: «Перед входом в долину Ялхорой, если идти от озера Галанчож, есть гора со срезанной вершиной. Неземная красота окружает ее. Там я мечтаю построить маленький домик, в котором мы будем жить вдали от людей вместе с тобой. А если я умру, пусть похоронят меня в долине Ялхорой». Я и раньше от него слышала подобные слова, это было его единственное, самое заветное желание. То же самое он завещал старшему сыну Овлуру.
— А где, на вершине горы? — спросила я.
— Мне все равно. На родовом кладбище или рядом с развалинами моей башни. Я хочу лежать там, где появился на свет, рядом с теми, кто жил там раньше.
— А президентом ты больше не хочешь быть?
— Не хочу, — он отвел глаза, они были печальными. — После нашей победы я пешком пойду в Мекку.
— Я пойду вместе с тобой.
— Нет, я пойду один.
Незадолго до этого разговора Муса мне рассказал, что было после военного совета, когда командиры поссорились между собой. С сожалением, долго, молча Джохар смотрел на них. Наконец резко встал и вышел. В машине он тоже молчал, задумчиво глядя на дорогу.
«Чеченцы, чеченцы…, - нередко повторял он. — Это прекрасные, бесстрашные воины, которые показали всему миру, как надо воевать и как надо умирать! Но что буду я делать с этой армией, когда наступит мир? Когда все разрушено, заводы и фабрики уничтожены?
За два дня до 21 апреля я увидела в утренней программе российских новостей запуск нового спутника и сказала об этом Джохару.
— Ни для кого не секрет, для каких целей предназначаются спутники-шпионы! А перед ударом глубинной бомбы в лесу их было особенно много. Но, видимо, и этого оказалось недостаточно. Еще один запустили!
— Не бери в голову, — отмахнулся Джохар. Он был уверен в своих расчетах.
— Джохар, но Россия — это не Бангладеш, найдется какой-нибудь изобретатель. Сейчас там все силы сосредоточены на том, чтобы тебя уничтожить.