Сжавшись от окрика пассажира, возница глухо пробормотал себе под нос:
— Скоро только кошки родятся, халамидник! — а вслух подобострастно и как бы извиняясь произнес: — Так шторм на море... Известное дело... Трудно к молу будет спускаться.
— Тебя никто не спрашивает, урод! — В голосе прозвучала плохо сдерживаемая ярость. — Клячу пришпорь, кому сказал!
А дальше раздался звук, который хорошо был знакóм и кляче, и старику — резкий щелчок взведенного курка нагана. Вздрогнув, извозчик хлестнул лошаденку кнутом, и та изобразила, что затрусила чуть быстрей, кое-как перебирая разъезжающимися в жидкой грязи копытами.
Лошадь была настолько измучена жизнью и так стара, что даже не чувствовала ударов. Только у извозчика дрогнули губы, да скупая стариковская слеза одиноко скатилась из-под век, которую быстро высушил свирепый штормовой ветер.
— Канатная, — второй пассажир ткнул старика в соломенной шляпе в бок, — говори куда!
— Так известное дело... заводы здесь были... Дом самый длинный, с бараками... — Старик как-то очумело завертел головой по сторонам и затараторил: — А здесь было шампанское Редерер в ресторации мадам Рачковой. Помню, пивали всегда, как приходили до заводов с инспекцией. А заводы, а что заводы? Заводы работали всегда. Дым был столбом. Пенька валялась во дворе... Как солома.
— Ты мне зубы не заговаривай, старый хрыч! — Первый, командир, даже не подумав снизить резкость тона, больно ткнул наганом в плечо старика. — Я тебя живо в чувство приведу, сволочь буржуйская! Куда ехать, ну? В дом этот барачный? На Канатной?
Старик замолчал, обернулся, посмотрел обидчику прямо в лицо, и в выцветших его, почти бесцветных глазах вдруг на какое-то мгновение загорелось яркое выражение гордости, достоинства и какой-то отчаянной доблести. Это был потрясающий взгляд человека, вдруг осознавшего свою мужскую природу, несокрушимую в любом возрасте.
Но так длилось недолго. Доблесть быстро погасла, раздавленная временем и страхом. А глаза его вдруг снова стали бесцветными, и голова мелко затряслась под грузом лет, уничтожающих человеческое достоинство.
— Ты в меня пукалкой своей не тыкай, — тем не менее ясным голосом сказал старик, — и без тебя пуганый. Сказано: спускаться вниз по Канатной к Карантинному молу. А будешь фыркать да дырочек понаделывать, кто тебе за место расскажет? Так что ты мне за зубы-то не скворчи, и без так швицеров по углам хватаем!
— Не собачься с ним, — второй пассажир поерзал на неудобном сиденье, поднял воротник кожанки и хохотнул примирительно: — Одесситы — они с характером. К ним подход нужен.
Первый фыркнул, процедил сквозь зубы грязное ругательство. Некоторое время был слышен лишь рев ветра.
— Звук слышите? — не оборачиваясь, произнес извозчик. — Так шо то море кипит. Это совсем рядом. Туда не поеду, как ни золотите. Назад уж подниматься ни за как не получится.
— Ты до обрыва остановись, — засуетился старик в шляпе, — за Барятинским переулком. Там обрыв будет за то место, так ниже и не нужно.
— А что, старик, ты про завод говорил? Или про заводы? — В голосе второго пассажира зазвучали веселые нотки: его явно обрадовало близкое окончание этой неприятной поездки.
— Так известно... Заводы — это где канаты делали, — оживился старик в шляпе, — в честь заводов и назвали улицу Канатной. А вы шо думали? Крупное производство было! — прищелкнул он языком. — Канаты на корабли низом здесь грузили да по морям отправляли.
— Вижу, застал ты веселые времена! — хмыкнул первый.
— А то как застал! — охотно согласился старик. — Столько лет чиновником по особым поручениям при градоначальстве... За все не упомнишь. Богатые люди здесь жили. Земля какая, смекаете? Крепость, возле моря! Хорошо здесь, — мечтательно вздохнул он.
— Особенно в шторм! — не удержавшись, фыркнул второй пассажир.
— А шторм — это как за сердце у моря, когда у него приступ. Море — оно живое. К себе подход любит, — глубокомысленно сказал старик. — Все, кто впитал его в себя с молоком матери, за то знает. Море для одесситов — оно как кровь в венах. Вам не понять. Понаехали тут хозяйничать с пушками да с бомбами. А невдомек вам, что ничего вы здесь ни за что не поймете! И вот шторм вам главное за то доказательство.