И вот теперь туповатый бандит Витька Грач стал ее пропуском в мир лже-Японца, в который Таня решила попасть во что бы то ни стало.
Глава 17
На третий день после «воцарения» в городе большевиков Володя познакомился с братом Алены, красным комиссаром, возглавившим один из особых отделов ЧК по борьбе с организованной преступностью. А если проще — отдел новой милиции.
После окончательного установления большевистской власти с Володей произошла странная, самому ему не понятная перемена. Вдруг, ни с того ни с сего, Володя заговорил старорежимным, еще царским языком, используя в своей речи обороты, которые он не использовал никогда, даже будучи приглашен ко двору в Санкт-Петербурге.
Два раза Володя с дедушкой, отцом и старшим братом был при дворе государя императора. На императоре был военный мундир, держался он скромно и был немного рассеян. Вечную озабоченность и даже как будто нерешительность выдавали тонкие черты его лица. Володя же в те годы проживал буйную студенческую молодость с отчаянными товарищами и попойками с ними до рассвета. Он носил лихо кепку набекрень и, к ужасу родителей, подражал мужицкому говору, например, употреблял неприличные словечки, как извозчик, доводя тем до белого каления отца и до обморока мать.
Это были годы его вызова, отчаянного сопротивления миру, бесшабашной и прекрасной юности — а у кого все это было не так? Поэтому, в знак протеста, когда с семьей Володя оказался при дворе, он вообще не говорил, а просто, замкнувшись в себе, старался поскорее спрятаться за спины стоявших впереди.
Император показался ему расстроенным и скучным. Тогда Володя ничего не знал о тяжести положения императорской власти, о том, что годы эти близятся к концу, а душу государя рвут страшные мысли о близости падения в бездну. Володе было не до того. Ему страшно хотелось бросить вызов миру и оставить след в обществе. Поэтому он не думал, не видел, не понимал.
Он не старался запомнить те ушедшие часы. Но против воли они отложились в его памяти, и он в мыслях возвращался к ним все чаще и чаще, особенно в последние годы.
Сосновский отчетливо помнил тонкий флер того ушедшего мира. Сияющие хрустальные люстры и натертый до невозможности паркет. Обнаженные плечи дам, сверкающие, как молочный фарфор. Пузырьки в бокалах с шампанским. Разговоры, в которых он мало что понимал. Французская речь. Ушедшие слова. Эпоха, похожая на хрустальную вазу, расколовшуюся на тысячу мелких осколков на покрытых выщерблинами полу.
Император, дедушка, отец, старший брат — все они ушли в вечность, в усыпанное сияющими звездами небо. И оттуда, сверху, с горечью следили за метаморфозами, происходившими в Володиной душе.
А метаморфозы были странные. Словно вызов, словно знак протеста обществу. И, общаясь исключительно с пролетариатом, с люмпенами, большевиками всех видов и сортов, Володя вдруг почему-то заговорил на совершенно чужом для них языке...
Из уст его сыпались фразы, покрытые каким-то странным налетом прошлого, при которых любой пролетарий распахивал глаза. «Третьего дня, соблаговолите, с вашего позволения, позвольте побеспокоить, ничтоже сумняшеся, воистину, нижайшее соизволение, соблаговолите облагодетельствовать» и прочие архаизмы так и сыпались, стоило только Володе раскрыть рот!
Это был его протест против того мира, в котором вчерашний крестьянин, неспособный даже толком написать свое имя, лез вершить чужие судьбы и судить тех, кого он никогда, в силу происхождения и уровня интеллекта, не смог бы понять.
Однажды, застряв в кабачке с одним газетным приятелем, Володя выдал случайным собеседникам по первое число: «премного благодарю, с вашего соизволения, позвольте полюбопытствовать» и так далее. Пораженные в самый мозг, сидящие рядом люмпены страшно перепугались и убрались из кабачка с невероятной такой скоростью.
А приятель Володи, человек вроде образованный и грамотный, только рукой махнул:
— Пристрелят тебя, дурика! Нарвешься.
— Премного возблагодарю! — отозвался Володя.
— Хоть бы пил с горя, что ли, — вздохнул товарищ, — чем так языком махать! Думаешь, большевики погладят тебя по шкуре? Как пить дать поставят к стенке!