— С Божьего соизволения, — вздохнул Володя.
— Не в ту сторону ты мимикрируешь, князь, — все еще старался товарищ.
— Князья все в Париже, благодаря Богу, — усмехнулся Володя.
— Вот и ограничился бы первой частью — про Париж, — вздохнул товарищ.
Но в Володю словно бес вселился. И когда взволнованная Алена прибежала на Спиридоновскую, крича, что хочет познакомить его со своим старшим братом, Володя перекрестился, не сомневаясь, что сейчас отсчитываются его последние часы на земле.
Брат Алены оказался невероятно толстым, с тройным подбородком, белобрысым детиной с красной мордой, косыми хитрющими глазками и залысинами, причем залысина на затылке была украшена мощной уродливой бородавкой. Было ему лет сорок, но выглядел он на все шестьдесят. Он был очень неповоротлив, ходил враскорячку и, хоть широко улыбался, смотрел исподлобья, а в глазах его сквозили неистребимая тупость, зависть и злость.
— Он на колчаковских фронтах был ранен, — шепнула Алена, когда, тяжело фыркая и дыша, как загнанный гиппопотам, брат неспешно направился к ним.
Но Володя сразу увидел, что это неправда. Это был тот самый тип «героического» красного командира, который привык отсиживаться в тылу, обдирая до нитки местных крестьян, заливаться под завязку самогоном и заедаться отобранными продуктами, посылая других рисковать — разумеется, на те самые колчаковские фронты.
— Это мой брат, Славко Патюк, — сказала Алена, и Володя, успевший уже изучить и понять украинский язык, еле сдержался, чтобы не рассмеяться, потому что в голове завертелось как бешеное «пацюк, пацюк, пацюк». Тут же мелькнула мысль, что народ был прав, давая подобные фамилии. Привстав и щелкнув каблуками, он четко произнес:
— С вашего позволения позвольте отрекомендоваться... Вольдемар Сосновский. Владимир.
— Чего? — осклабился красный комиссар. — Гы...
Алена ойкнула и закрыла лицо руками. На нем проступала крестная мука, и Володя даже ее пожалел.
— Гы... — снова осклабился братец, — самогон пьешь?
— Пью, — решился Володя.
— Ну пойдем, выпьем. Сгоним волну! — Так состоялось знакомство красного комиссара и бывшего князя. И завершилось оно к вящему удовольствию обеих сторон.
Во время застолья брат Алены признался, что невзлюбил Одессу.
— Не бабы, а сплошные кривляки, — жаловался он Володе, к которому почему-то проникся душой, — ломаются, сюсюкают. Ручки им целуй... Кобылы тощие! Не, мне таку бабу надо — просту, деревенску, шоб за курями, там, смотрела и убиралася в доме. Шоб выпить с ней можно было. Самогону хлопнуть — и на сеновал! А эти ваши ломаки городские, шо по паркету кривляются в рюшиках, — то шо, бабы? Баба гарна з села!
Володя сочувствующе вздыхал и делал вид, что глотает самогон — отвратительное пойло, воняющее сивухой и гнилыми сливами. Впрочем, брат Алены был настолько увлечен собой, что этого не замечал.
Сосновскому не составило труда быстро изучить довольно простой характер этого красного командира. Он пытался изображать жизнерадостного и добродушного человека, но на самом деле был малодушен, завистлив, труслив, обладал не очень развитым интеллектом и злобной, мелочной душой. Будучи человеком неумным, от природы он, тем не менее, обладал цепкой жизненной смекалкой, позволяющей решать примитивные жизненные задачи на вполне достойном простейшем уровне — в том окружении, где не требовалось ни культуры, ни благородства, ни интеллекта.
А потому среди красных он быстро освоился, сделал блестящую карьеру и очень скоро стал большим начальником в городе. Время благоприятствовало таким, как он.
Узнав, что Володя встречается с Аленой, ведь она порекомендовала его как своего жениха, братец осклабился:
— Тю... та когда свадьба?
— Скоро! — вспыхнула Алена.
— А то дывысь, пристрелю, гада!
— Свадьба скоро, — перепугался Володя.
— Оце гарно! Это надо отметить, — обрадовался братец.
Три дня Володя пил с этой скотиной, потерявшей человеческий облик. И клял себя, а заодно и всю свою судьбу, на чем свет стоит! Брат Алены был ему омерзителен до тошноты. Но, будучи трезвым по жизни, Володя понимал, что дружба с таким вот красным братом — это единственный для него шанс подняться наверх. Так и произошло.
К концу третьего дня, облив холодной водой из ведра свою жирную голову, брат Алены профыркал:
— Та ты писака, сестра казала?
— Журналист, — скромно подтвердил Володя, перепугавшись, что слово «писатель» будет братцу незнакомо и еще вызовет не те ассоциации.