Опустошенный после заседания Наблюдательного совета, Максимов приехал домой пораньше.
Банкет по случаю его назначения не предусматривался, что Максимова вполне устраивало. Ему было бы неприятно, даже мучительно принимать поздравления и выпивать с людьми, в глазах которых читались немые, но выразительные вопросы: «Чего от тебя ждать?», «Ты к нам надолго?»
«Понятно, для них я – варяг, навязанный Рюминым, – размышлял Максимов. – До сих пор непонятна роль Крюкова – то ли полностью капитулировал, то ли готовит сюрприз в своем духе: “Получи, фашист, гранату!”»
В квартире царил беспорядок. На кровати лежали разложенные стопками Катины вещи.
Она рылась в шкафу и, кажется, собиралась укладывать чемоданы.
– Ты уезжаешь? – спросил Максимов.
Катя не ответила – по напряженной спине было видно, что она в ярости и сейчас лучше ее вообще не трогать.
– Не уезжай, ты мне нужна! Подожди немного. Все опять будет хорошо. Не бросай меня, Катя. Сейчас нам тяжело, но я люблю тебя.
«Нужно еще сказать, что виноват, исправлюсь. Нет, не стоит давать повод для упреков и обвинений. Никогда не нужно признаваться. Женщины от этого страдают еще больше».
Максимов вспомнил наставления отца, сильного чернобрового и всегда улыбчивого военного летчика, который, судя по регулярным скандалам в семье, был не прочь сходить налево.
– Никогда не унижай свою жену. Признание хуже измены, – предупреждал отец и был прав.
«Но он не знал Кати. Ей все равно, признаюсь я или нет. Упрямая. Если решила уйти, ее не остановишь».
– Давай сходим в ресторан поужинаем, – дипломатично предложил Максимов.
– Проголодался? Твоя женщина не умеет готовить? Плохой выбор.
– Я никого не выбирал.
– Правильно, выбрали тебя. А ты повелся. Тебе наплевать на меня. Гнусный ты тип, Максимов!
– А ты фантазерка, каких мало. Сама пропадаешь непонятно где и с кем, а мне предъявляешь. Не будем ссориться. С сегодняшнего дня я генеральный директор «Интер-Полюса». И так проблем – выше крыши.
– Главная проблема – это ты, Максимов. Сам не знаешь, чего хочешь. И на елку залезть, и свое мужское достоинство не оцарапать. У тебя крышу сносит от собственного величия. А в чем оно? Трахаешься на стороне и трахайся, а меня не трогай, оставь меня! – В голосе Екатерины послышались слезы.
– Я в офисе. Если захочешь, позвони, – сказал Максимов.
Встречаться с Кристиной не хотелось, ехать в офис – тем более.
На улице он заглянул в свою записную книжку и нашел телефон институтского друга Виктора, ставшего известным в Москве адвокатом.
– Виктор, это Александр Максимов. Я в Москве, хотел бы встретиться.
– Когда?
– Сейчас.
– Ты странный, у меня же график.
– Ну прошу тебя!
– Хорошо, отложу ради тебя некоторые дела. Черт, как не вовремя! Может, завтра утром? Ну ладно, ладно. Через час – годится? Давно не виделись. У тебя все в порядке? – озабоченно спросил Виктор.
– До встречи, – не стал вдаваться в детали и грузить своего приятеля Максимов.
Жан Фурнье произвел на Крюкова благоприятное впечатление – знает российскую специфику, имеет солидный капитал, общительный, серьезный, но при этом не зомби. «Не такой отмороженный, как другие иностранцы», – с удовлетворением отметил Крюков. Многие зарубежные инвесторы производили на него впечатление инопланетян, случайно приземлившихся среди российских просторов. Ничего удивительного: «Умом Россию не понять, в Россию можно только верить».
«М-да, в Россию, конечно, нужно верить, а вот коллегам по бизнесу доверять опасно», – подумал Крюков и посмотрел на Рюмина, который, собственно, и привел Фурнье в «Интер-Полюс».
– Долго жили в России? – спросил Крюков.
– Более десяти лет. Учился в университете, потом работал шефом представительства нашей компании.
«Что же ты, голубчик, по-русски так плохо говоришь?»
Словно читая мысли Крюкова, Фурнье извиняющимся тоном добавил:
– Никак не могу освоить русский язык. Очень сложный. Мы, французы, не любим учить иностранные языки. Это национальный эгоизм. Думаем, что везде говорят по-французски и нас должны понимать.
– Да, действительно, – решил оживить беседу Рюмин. – У меня даже был такой занятный случай. Один немецкий журналист участвовал в закрытом совещании в Международном валютном фонде. Я его потом спрашиваю: что обсуждали? Он откровенно признался – дескать, что говорили британцы и американцы, я расскажу, а вот про суждения французов сообщить ничего не смогу. Я тогда удивился – в чем дело? А все очень просто – они так говорили по-английски, что немец их просто не понял.
– Точнее, они думали, что говорят по-английски, – поддержал шутку Крюков.