— Без сомнения, оно не имело отношения к истории эльзасских вин, — пробормотал доктор. — Это я чувствую по вашему тону. Так что же он изучал, мсье Альберле?
— Путешествия Марко Поло! — воскликнул, громко расхохотавшись, хроникер пресловутых вин. — Всего-навсего Марко Поло! Никогда никаких других книг. И с утра до вечера! Теперь вы узнали все, что хотели. С вашего разрешения… Прощайте.
— Но, — начал было доктор.
Господин Альберле его не услышал. С развевающимися волосами и колыхающимися полами пиджака он стремительно удалялся в святилище, где праздновал чернильные триумфы эльзасских вин.
Спустившись уже до половины лестницы, которая вела к выходу из библиотеки, доктор вдруг круто остановился и стал прочищать нос.
Этим вторым движением он хотел замаскировать первое. Ибо остановился он от изумления.
По лестнице поднимался не кто иной, как молодой человек, которого несколько дней тому назад доктор видел в Амстердаме, а накануне вечером в своем отеле в Страсбурге, — тот самый молодой человек, который так явно интересовался делами графини ди Пассано.
Глава шестая Продолжение библиотечных изысканий
Встреча на лестнице в библиотеке привела к тому, что доктор Циммертюр прямиком направился в администрацию отеля, чтобы узнать имя незнакомца. Узнать его оказалось нетрудно. Незнакомца звали Уго делла Кроче. Последнее местопребывание — Париж. Цель путешествия — научная работа. Возраст — двадцать девять лет.
Вот все, что следовало из листка, который заполнил приезжий, вот все, что было известно администрации отеля. Доктору Циммертюру, который был бы не прочь узнать немного больше, пришлось удовлетвориться этими сведениями. Но когда после ланча доктор вернулся в библиотеку, синьор делла Кроче очень скоро выветрился у него из памяти, как если бы вообще никогда ему не встречался.
Дело в том, что младший библиотекарь выдал доктору книгу, которая была любимым чтением ее отца — «Книгу о разнообразии мира, или Путешествия Марко Поло». Доктор был с книгой знаком, но читал ее давно и, начав читать теперь, вновь почувствовал волнение. Когда он раскрыл страницы в зеленом переплете, ему показалось, будто он распахнул два окна в ослепительный солнечный мир Азии! Одно путешествие сменяло другое, к небу тянулись минареты и пагоды, по желтым пустыням, плавно покачиваясь, брели верблюды, от сотен сожженных городов поднимался дым, а по степям на длинногривых конях летели стаи косоглазых лучников. Перед глазами доктора вставала средневековая Азия, Азия XIII века, кипучая круговерть желтых орд, которые незадолго до того стояли в самом сердце Европы. Теперь прибой отхлынул, однако власть великих татарских ханов все еще простиралась от Тихого океана до восточных границ Германии. Над головами сотен поставленных на колени народов, словно непостижимые яростные тайфуны, бушевали вихри переменчивой ханской воли. По приказу татарских владык из земли вырастали и сказочные дворцы, и пирамиды из черепов; в мгновение ока людей возносили до самых высоких званий или, выколов им глаза, бросали на съедение собакам. Но в древнем Китае, где ханы отобрали власть у местных властителей, воцарилась цивилизация, которой суждено было мало-помалу победить бородатых захватчиков, цивилизация, подобной которой не знала тогдашняя Европа. От города к городу тянулись прямые дороги, и одна сторона, предназначенная для колес, была выложена кирпичом, а по другой, земляной, мчались быстроногие кони великого хана. По обочинам дорог были высажены ветвистые деревья. На одинаковом расстоянии друг от друга располагались станции, где приезжий находил все необходимое, дома, обставленные так, что в них не стыдно было принять даже царствующих особ; на каждой станции держали наготове четыре сотни лошадей, чтобы каждый мог сменить своих усталых коней. В Ханбалу или Пекине, куда вели все дороги, находился правительственный монетный двор. Там печатались бумажные деньги — изготовляли бумагу из коры тутового дерева. Эти деньги имели хождение во всей стране; на каждой купюре стояли подписи нескольких чиновников, а того, кто пытался их подделать, карали смертью. В каждой провинции находились житницы, куда в урожайные годы ссыпали зерно, чтобы в недород раздавать населению. Если в каком-нибудь районе урожай был плох или велик падеж скота, туда наряжали особых чиновников — проверить, как обстоят дела, и освободить жителей от налогов.