Я с трудом узнал его. «Э-э, мессер Марко, жизнь в генуэзской тюрьме была нелегка, но видно, вам пришлось хлебнуть еще больших горестей», — сказал я. «И впрямь, мессер Рустичано, я знаю тюрьмы похуже той, чем та, где мы сидели с вами в почтенной Генуэзской Республике», — «Что вы имеете в виду?» — «Если бы даже Венеция сама по себе не была тюрьмой, этот дом — истинное узилище!» Я был поражен, потому что в доме мессера Марко все свидетельствовало об изобилии. Неужто Республика Венеция не оказывает почета тому, кого почитал повелитель всех татар и кто в течение трех лет правил целой провинцией? А мессер Марко продолжал: «В этом городе четыреста мостов, и его жители очень этим гордятся. Но когда им рассказывают о городах, где мостов, как в славном городе Кинсаи, двенадцать тысяч, они недоверчиво смеются.
Когда им рассказывают о том, что доходы великого хана от одной только провинции Кинсаи составляют двести миллионов дукатов, они чувствуют себя бедняками и злятся. Ах, Рустичано! Этот город — тюрьма. Много раз думал я снова отправиться на Восток, но великий Кублай-хан умер, а кто знает, будет ли благосклонен ко мне его преемник Тимур. Но будь даже Тимур моим врагом, он не смог бы причинять мне такие муки, какие терплю я в этом городе и в этом доме. — Мессер Марко помолчал, а потом продолжал свою речь: — Когда я жил в стране желтолицых людей, о Рустичано, я выучился знакам их письма. Есть у них особый знак для слова „женщина“. Но знай же, если этот знак удвоить, смысл его меняется и означает он ссору или распрю. В год от Рождества Христова тысячу трехсотый я женился, о Рустичано, и теперь в моем доме четыре женщины — жена и три дочери. Если бы я по-прежнему жил в стране желтолицых, над входом в мой дом висел бы тот самый удвоенный знак. Татарские знаки и в самом деле полны глубокого смысла, и дом этот еще худшая тюрьма, нежели город Венеция. Скажи мне: а каковы незнакомые мне страны Запада?» Я рассказал ему тогда о стране франков и о Германии, но он слушал меня вполуха. И вскоре сказал: «Конец мой близок, и умру я в тюрьме. Но перед смертью я напишу завещание, и оно будет справедливым, таким, какое подобает составить мужчине, будь он христианин, сарацин или язычник. Тем, кто охранял меня в тюрьме, я откажу тюрьму со всем, что в ней есть! Пусть пользуются этим без помехи! Но наследство свое я оставлю тому, кто отважен, умен и не боится верить в новое, потому что оно кажется неправдоподобным… — Мессер Марко долго смеялся, а потом продолжал: — Этот город — город голубей, голуби хранят то, что составляет самую великую славу и богатство города. Голубка пуглива. Пусть же тот, кто не так пуглив, как она, сумеет ее перехитрить, ограбить гнездо голубки и похитить ее яйца! Быть может, для этого потребуется хитрость змеи, о которой говорит святой апостол Марк. А может, и мужество льва, покровителя собора Святого Марка и города Венеции!» И мессер Марко снова предался веселью, но тут заметил я, что говорит он в бреду или как тот, кто чувствует, что конец его близок, и потому попрощался с ним, сказав ему на прощание много ласковых слов, а он проводил меня до двери, где сидела его супруга монна Доната и три его дочери, и сказал мне: «Прощай, о Рустичано, и когда услышишь о моей смерти, вспомни, что я говорил тебе сегодня!» Вскоре после того я был в Вероне, где находится Кан Гранде делла Скала,[2] до меня дошло известие о кончине мессера Марко, которая случилась в день Святого Януария в году от рождества Христова 1325.
* * *И все. Конец книги содержал только малоинтересные описания дальнейших путешествий пизанца. Доктор поднял голову от книги и выпрямился. Он читал ее, лежа грудью на столе, как мальчишка, захваченный романом о приключениях индейцев. В его глазах все еще стоял слепящий свет зеленой настольной лампы; он опустил веки и, погрузившись в раздумье, машинальным жестом прикрыл глаза рукой. Что означали прочитанные строки? Неужели именно за этими сведениями о Марко Поло с такой страстью гонялся тот, другой? Неужели он имел в виду книгу мессера Рустичано, когда писал «Там! Конечно, там! Терпение! Я…»? Да, это наверняка они, те самые сведения, которые граф ди Пассано искал с такой страстью. Но если эти строки что-то значили, доктор пока еще не понимал их значения. О том, что Марко Поло оказался несчастлив в семейной жизни, было известно из других источников; о том, что он даже собирался покинуть Венецию и отправиться путешествовать на Запад, было известно тоже. Похоже, его чувства к родному городу и к семье были именно такими, как их описывали «Достопримечательные события». Но выражения, к каким Марко Поло прибегал для изъявления своих чувств, произвели на доктора такое же впечатление, какое они произвели на автора книги, их цитировавшего: мессер Марко говорил в бреду или как человек, который чувствует приближение конца. Почему же его слова могли иметь какое-то значение для человека, жившего в XX веке?