Над кузовом машины показалось бледное лицо с пронзительными черными глазами. Яростно кривившийся рот выкрикивал какие-то угрозы. Несмотря на шум мотора, доктору показалось, что он услышал слова: «Берегитесь!» Вслед за тем синьор делла Кроче выпрямился во весь свой рост. Его правая рука размахивала тяжелой бутылкой бургундского. Прицелившись, итальянец изо всей силы швырнул бутылку. Она просвистела в воздухе по направлению к Шмидту, который невольно нажал на тормоз. И снаряд угодил не в лоб шоферу, а в капот над радиатором. Бутылка разлетелась на тысячи осколков, закружившихся над дорогой. Шмидт разразился длинным проклятием — можно было подумать, будто он злится, что избежал удара! Доктор догадался, в чем причина: покрышки! Между тем синьор делла Кроче вновь вырос над кузовом машины. Очевидно, он не был уверен в результатах своего первого броска, потому что на сей раз он сжимал в руке револьвер. На мгновение он прицелился в доктора, потом в Шмидта, но это была лишь показная угроза, потому что дуло опустилось книзу. Послышалась серия разрывов, почти утонувших в гуле мотора, — обладатель манускрипта под шифром М23 в разделе 9b28 выпустил шесть пуль в шины доктора Циммертюра.
Проклятия Шмидта завершились яростным хохотом:
— Зря стараешься, приятель! Твоя бутылка уже сделала свое дело. Еще до того, как ты выстрелил, я слышал, как спустила правая шина. Поберег бы шесть своих патронов для следующего раза!
И он тормознул так резко, что доктор как мячик подпрыгнул на сиденье.
— Не так уж зря, как вы уверяете, дорогой Шмидт, — наконец выговорил доктор. — Одну лопнувшую шину вы смогли починить, но с двумя шинами, прошитыми полдюжиной свинцовых пуль, вам не справиться.
Они стояли посреди шоссейной дороги номер восемьдесят три во внезапно наступившей тишине, которая казалась почти противоестественной после барабанной дроби последних минут. В сотне метров впереди за поворотом дороги исчезли задние фары зеленой машины. Белая газетная страница помахала им в знак прощания. Доктор потряс в ответ пухлым кулаком:
— Маши, маши, приятель! Вопреки тому, что ты воображаешь, мы еще не произвели окончательного расчета. Au revoir![4]
Шмидт поднял взгляд от останков двух добротных шин фирмы Мишлен.
— Хотелось бы мне верить, что вы правы, мсье, — мрачно сказал он, — но меня что-то берет сомнение. Нынче ночью нам дальше не уехать, это уж точно. Кто бы он ни был, но стрелять он умеет. Поглядите!
Он указал на шины — в каждой зияло по три пулевых отверстия. Доктор кивнул.
— Во всем, что касается его ремесла, у него, бесспорно, высший разряд, — согласился он. — И ночью нам его не догнать. Но поскольку мы знаем, куда он держит путь, это не беда.
— А мы знаем, куда он держит путь? — В голосе шофера звучало глубокое сомнение.
— Знаем. Я как раз все обдумал. У Бом-ле-Дам он не свернул на дорогу в Швейцарию, а это может значить только одно. Он решил, что я дал телеграммы во все пограничные швейцарские пункты. Вот почему он направляется к себе на родину, в Италию.
Шмидт присвистнул:
— C'est çа![5] Он едет в Италию. Мы еще встретимся, приятель, мы еще встретимся!
И он тоже погрозил кулаком вслед исчезнувшему автомобилю.
— А теперь, — сказал доктор, — нам не остается ничего, кроме как поискать ночлега, и найти его мы можем вон в том городке. Нам обоим нужно поспать несколько часов, милый Шмидт.
Они выбрались из машины и отправились в городок, который, купаясь в лунном свете, спал в нескольких сотнях метров от них. Оказалось, что городок называется Рулан. Они нашли простенькую гостиницу и, не без труда разбудив хозяина, получили пристанище на ночь.
Еще не было шести утра, когда Шмидт постучал в дверь доктора и объявил, что они могут ехать. Он нашел механика и раздобыл у него две новые покрышки, которые доктор безропотно оплатил. Но по дороге к машине его вдруг охватил приступ того, что Наполеон называл «le courage de deux heures du matin».[6]
«Ведь это чистое безумие, — подумал он. — Я, уважаемый член врачебной корпорации Амстердама, блуждаю по западным отрогам Альп в погоне за шалопаем-итальянцем, который украл рукопись и продырявил мои шины шестью пулями и осколками бутылки бургундского, а тем временем за мной самим гонится французская полиция, которая считает, что рукопись украл я. Чистейшее безумие. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я повернул бы обратно в Бом-ле-Дам, а оттуда махнул бы через границу в Нёшатель».
Но ритмичное движение автомобиля и свист утреннего ветерка вскоре разогнали эти здравые и разумные рассуждения.
«Погоня забавляет меня, — думал доктор. — Я предчувствую, что она поможет мне решить проблему, которой я занимался в Страсбурге. Что из того, если она завлечет меня в рискованную авантюру? Разве я не сын народа, который сорок лет следовал по пустыне за облачным столпом?»