– Я могу чем-то вам помочь, господа? – тихо сказал он, подойдя.
– Да, святой отец, – уверенно кивнул Миллстоун, – сегодня утром в нескольких кварталах отсюда я повстречал молодого послушника. У нас завязался интересный разговор, но он торопился, и мы не смогли его закончить. Он пригласил меня сюда, и обещал, что у него будет минутка.
– У нас много молодых последователей. Кого из них ты имеешь ввиду?
– О, боюсь, мы не представились друг другу, но он был не очень высокий, худощавый, такой, – Миллстоун нарочно говорил медленно и плавно жестикулировал рукой в надежде, что священник сам даст ему ответ.
– Вы, наверное, имеете ввиду Ксита.
– Возможно, вы не могли бы позвать его сюда?
– Боюсь, что ваша беседа не будет продолжена сегодня. Ксит наказан за непристойное поведение.
– О, – поднял брови Миллстоун, – никогда бы не подумал по его виду, что он способен на нечто плохое. А что он сделал?
– Он участвовал в драке. Это неподобающее поведение для того, кто хочет быть священником. Даже в нашем жестоком мире мы стараемся научить послушников не использовать силу для решения разногласий.
– О, я очень сожалею об этом. Правда, я в скором времени покину ваш город, и, боюсь, долго не смогу его посетить. Хотелось бы сказать хотя бы пару слов на прощание.
– Это совершенно невозможно, – покачал головой священник, – наказание должно быть непреклонным.
– Боюсь, что нам всё же придётся это сделать, – вступил в разговор Фелмор.
Он уверенно встал рядом с Миллстоуном и, расстегнув две верхних пуговицы своей куртки, показал священнику что-то у себя за пазухой. Лицо святого отца кардинально изменилось. Он выказал огромное удивление, которое спустя несколько мгновений сменилось злостью – он понял, что его послушник на самом деле вляпался в куда более серьёзную историю, чем та, что он изложил.
– Прошу за мной, – скупо сказал священник.
Он развернулся и направился в сторону небольшой двери, а Миллстоун одарил Фелмора вопросительным взглядом. Ему тоже очень хотелось бы увидеть, что производит такое впечатление на местных жителей, и даже работников церкви. Но здоровяк только ехидно улыбнулся, застёгивая куртку.
После нескольких поворотов, они оказались в коридоре, по обоим краям которого располагались двери, очевидно, ведущие в тесные комнатки, в которых ютились местные послушники. Священник отпёр замок и раскрыл одну из них перед Фелмором и Миллстоуном.
Ксит сидел на кровати, стоявшей в углу и поднял на вошедших испуганный взгляд. Он слышал, что за ним пришли, и ему оставалось только гадать, кто именно это был. Скорее всего, он знал, кто такой Фелмор, потому что, когда здоровяк предстал перед ним, юноша вжался в угол и попытался заслониться руками. Лицо послушника содержало на себе примерно те следы, которые Миллстоун и рассчитывал увидеть: нос его был разбит, на правой щеке красовалась большая свежая ссадина, а рядом с левым глазом был не менее свежий синяк.
– Отдай её мне, – очень холодно сказал Фелмор.
– У меня её нет, – беспомощно ответил послушник.
– Вздумал играть со мной? – здоровяк сделал два шага, и уже находясь в упор к юноше, достал нож, о наличии которого до этого момента Миллстоун даже не подозревал.
– У меня её нет! – взмолился Ксит, закрывая лицо руками.
– Он говорит правду, – тихо сказал Миллстоун.
– Что? – спросил Фелмор, повернувшись.
– Кто твой сообщник, Ксит? – сразу перешёл к делу Джон.
– Я не могу, – он начинал плакать.
– Тогда я прирежу тебя как скотину. У меня это получится быстрее и проще, чем у тебя, – ещё более холодно сказал Фелмор.
– Пожалуйста, нет, – громко взмолился юноша.
– Имя! – крикнул Миллстоун, и все присутствующие слегка вздрогнули.
– Тройс, – послушник начал рыдать и отвернулся, уткнувшись в подушку.
– Вам он знаком? – тихо спросил здоровяка Джон.
– Да, – кивнул тот, – работает в одной мастерской.
– Сходится, – кивнул Миллстоун.
– Идёмте, – кивнул Фелмор, убирая нож, и поворачиваясь к священнику, – он должен оставаться взаперти, пока я не приду за ним. Поможете ему сбежать и узнаете, что у нас за это бывает.
– Я не осмелюсь помогать преступнику, – на лице святого отца выразилась подлинная честь и даже оттенок радости за то, что справедливость наконец восторжествовала.
– Отлично, и да, чуть не забыл, – он снова повернулся к послушнику, – пистолет.