— И посмотри, что ты наделал. Тут и так остров небольшой, а теперь стал ещё меньше.
— Он не стал меньше, просто теперь их два.
— Три, — поправил Ватацуми. — А с твоей тюрьмой так четыре. Но кто захочет селиться близ бога, плюющегося огнём?
Кагуцути насупился, весь сжался и затаился на дне своей горы. Дракон прав: никто не захочет такого соседства. Вот и выпустили бы его, чтобы он сам разобрался, где ему жить.
— Я могу поговорить с отцом? — тихо спросил он из утробы вулкана.
— Боюсь, никто с ним поговорить уже не может. — В этот раз голос был женский, и Кагуцути с любопытством выглянул, чтобы посмотреть на богиню.
— Инари, ты откуда в чужих владениях?
— Пришла помочь с заселением, — улыбнулась она, и Кагуцути увидел на склоне своей горы первые побеги зелени.
В тот же миг всей своей ками он ощутил страшный голод, какого не испытывал, не осознавал до этой поры. Не успевая осмыслить собственные действия, он метнулся к свежим побегам и вмиг их слизнул, но это лишь раздразнило его.
— Ты уверен, что это хорошее соседство для наших детей? — обратилась Инари к Ватацуми. — Ты знаешь, я терпима, но к своим кицунэ его бы не подпускала.
Тут же налетел ветер — Сусаноо наверняка помог, — и с востока поднялась огромная волна, каких Кагуцути ещё не видел.
— С-с-стой! — тут же зашипел он. — Я не буду их трогать, не буду никого трогать, пожалуйста!
Он понимал, что стоит волне обрушиться на Огненную гору — и он не просто растеряет свою силу, но ещё долго, очень долго не сумеет вернуть былую мощь, что копилась столетия его сна.
Ветер утих, и волна медленно опала обратно в море, не достигнув берега. Зелёные глаза богини были всё так же прикованы к месту, где совсем недавно стелилась трава.
— И ты ему веришь? — спросила она, в голосе её сквозило сомнение. — Непохоже, что он способен себя контролировать.
— Он голоден. — Может, Кагуцути показалось, а может, брат и правда испытывал к нему сочувствие, которое слышалось в его голосе.
— Жизнь не способна его прокормить. Всё живое умирает лишь на время, чтобы возродиться. Всё живое движется в круговороте, а огонь рушит закономерность, убивая навечно.
«Убивая навечно» — это она о матери? Кагуцути хотел бы не убивать, но, раз он был рождён, значит, и он для чего-то нужен? Он не верил, что был ошибкой Творца, что стал роковой случайностью. Если он был рождён, значит, таков порядок мироздания. Они должны это понимать.
— Но он может питаться смертью, — заключил Ватацуми.
— Смертью наших детей?
— Как твои кицунэ питаются смертью моих детей.
Тогда Кагуцути ничего не понял, но именно эти слова дракона положили начало его новой — сытой — жизни. Люди — дети его брата — жили совсем недолго, быстро чахли и умирали. Они приняли своего бога-соседа как очистителя, дарящего покой окончившей свой путь ки, как освободителя ками. И чем дольше жило человечество, чем дальше пускало свои корни, тем больше пищи было у того, кому отдавали плоть погибших.
А самое сытое время пришлось на затяжную войну людей и ёкаев. Не все были отданы Кагуцути, но мико исправно исполняли ритуалы каждую ночь перед восходом Аматэрасу. Множество, множество ритуалов в разных концах Шинджу. И Кагуцути благодарно улыбался Хатиману — своему внезапному союзнику, разжигавшему в людях чувство чести и долга, чувство необходимости служить своему правителю и богу войны, то есть добровольно идти на верную смерть.
К тому времени некоторые из людей уже бежали подальше от запада: через залив Комо на остров Дзифу. А самые отчаянные, ищущие уединения — на Огненную Землю.
Так у подножия Огненной горы вырос храм, а позже — монастырь. Сначала Кагуцути привычно облизывал всё живое, что пыталось облепить его тюрьму и его убежище, но позже люди смекнули, что, если бога исправно подкармливать, он может проявить милосердие. И теперь в начале каждого времени года ему отдавали жизнь. И это было не в пример вкуснее еженощной трапезы смертью. Ради этих редких подношений он позволил людям остаться у вулкана.
Теперь у него была еда. У него было внимание. И, как у всякого бога, у него даже было почитание. Единственное, чего Кагуцути всё ещё не имел, — это свободы. Всё, чего ему оставалось желать, — освобождения от заточения, в котором он пребывал тысячи лет.