– Что ты, Армор, – испуганно завопил староста, – мы не враги тебе!
– И я вам не враг, – отозвался всадник. – Ни я, ни мой отец. Но напраслину возводить не позволю. Расходитесь, люди, нечего вам тут делать. Клянусь всеми богами, что следующая стрела пробьёт грудь любому, кто попытается навредить отцу.
Толпа испуганно попятилась. Кузнец и пара подмастерьев подхватили Набата на руки, чтобы отнести к лекарю – тот, по словам бегавшего за ним пастуха, засел в подвале и отказывался выходить из боязни, что колдун его проклянёт.
Сквозь плотные ряды селян пробился неуверенный голос старосты:
– Ну что ж, ничего другого не остаётся, идёмте… Да, за вейди обязательно надо послать, да-да…
Пока триручьёвцы кучками расползались по деревне, Армор завёл отца в дом и уложил на топчан, покрытый облезлой овечьей шкурой.
– Пить, – прохрипел Саэф.
Армор огляделся в поисках кадки с водой, но старик указал на полку над головой, где среди глиняной посуды, сушёных грибов и кореньев, птичьих перьев разного размера и окраски, мотков пеньки, восковых свечей, пробок, сосновой коры, речных ракушек и прочей мелочи выделялся кривоватый трёхлитровый жбан.
После пары глотков прозрачной янтарно-зелёной жидкости с запахом чабреца кожа Саэфа порозовела, дыхание стало медленным и ровным.
– Ну и славно, – причмокнул старик. – Пора отправляться.
Подошвы сандалий мягко опустились на пол. Ворчливо скрипнул топчан. Под весом тела тощие ноги дрогнули, благо Армор оказался рядом: подхватил старика и вернул на прежнее место.
– Повремени, отец, ты слаб сейчас.
– Нельзя. Дочка у мельника болеет. Если б раньше знать… Но, думаю, ещё не поздно. Главное, успеть до сумерек одну вещицу под порог положить.
– Давай я сделаю.
– Желательно скрытно.
– Отец! Я в Чащобе мимо вражьих дозоров ходил так, что ни один изгой не всполошился. А уж деревенских увальней и подавно обставлю.
– Добро бы.
– Где вещица-то?
– В подвале сундук из ясеня. С резной крышкой, ну, ты знаешь. В сундуке замшевый мешочек с медной чеканной пластиной. Вот эту пластину и нужно сунуть под порог мельникова дома. Только голыми руками не трогать: заговорённая она.
– Понял. Исполню.
От подвала, как и прежде, веяло холодом. В детстве Армор частенько забирался сюда, чтобы стащить какую-нибудь снедь вроде варенья или мочёных яблок. И частенько попадался. Мать не ругалась, нет, лишь укоризненно смотрела, но взгляд этот был хуже бранных слов.
Насколько Армор помнил, сундук помещался справа от двери. Ветхий, потемневший от времени, запылённый. Скобы, оковка и замок в изумрудных пятнах патины. А ключ, наверное, как всегда, над входом. Пальцы в скрипучих перчатках пробежались по притолоке – так и есть. Армор огляделся: куда бы пристроить плошку со свечой, чтоб освободить руки?
Ни с того ни с сего лучнику почудилось, будто за ним наблюдают. Свеча спешно приземлилась на рассохнувшееся, треснутое сиденье трёхного табурета. Ладони обхватили эльфийский кинжал (однажды повезло наткнуться в Чащобе на труп остроухого). И тут Армор ощутил, как от дальней стены, занавешенной холстиной, пыхнуло жаром. С тяжелым предчувствием лучник двинулся к источнику тепла. Эльфийский кинжал вгрызся в полотно. Ткань затрещала, раздалась, и перед Армором появилось жуткое чудовище. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками злобно сощурены, из ощеренной пасти торчат копья зубов, крепкая чешуйчатая броня отсвечивает сталью, мощная лапа с крючковатыми когтями занесена для удара. Вот он каков, свирепый дракон, старожил деревенских сказок.
Фреска была настолько правдоподобна, что Армор безотчётно принял оборонительную стойку. А мгновение спустя хмыкнул и убрал кинжал. Но всё же рисунок настораживал. От обычных фресок не исходит жар. Обычные фрески не выглядят такими… живыми. Здесь наверняка поработала магия. Лицо лучника скривилось. Армор не любил магию, как только и можно не любить то, чего не понимаешь.
С прикованным к чудовищу взглядом сын Саэфа принялся медленно отступать. Дракон ехидно ухмылялся, следил за непрошенным гостем, однако ж оставался недвижим. Когда шпоры звякнули о порог, Армор словно очнулся от колдовского наваждения. В голове всплыло данное отцу обещание. И картина почему-то мигом поблёкла, обесцветилась, а волны жара уступили место естественной подвальной прохладе.