Ещё порой прохватывала тоска: скоро-скоро птенец покинет гнездо, и он опять останется один. За столько лет уж должен был одичать, приноровиться к бобыльской жизни, а всё равно горько.
На исходе дня летнего солнцестояния меднобрюхий дракон заложил прощальный круг над деревней Три Ручья и хлёсткими взмахами продолговатых перепончатых крыльев толкнул поджарое тело навстречу влекущему южному ветру. Там, в полуденной стороне, на глади смирного Шильского моря распластался остров Гуноку, где, охраняемая смертоносным изжелта-зелёным туманом, обитает госпожа Марана, достославный мастер печатей.
После расставания с сыном Саэф думал вернуться к прежним занятиям: в тёмное время сражаться с нежитью, в светлое – отсыпаться. Вот только тварь почему-то притихла. Вылазки случались всё реже и однажды совсем прекратились. Простак бы на радостях пустился выделывать коленца, Саэф же встревожился.
По мере роста луны беспокойство старика усиливалось. Что она затевает? Умная тварь, цепкая, как плющ. Но и он, хвала небесам, не лапоть. Сообразил поставить сигнальные чары. Такие, что от малейшего трепыхания сработают и дадут знать, если нежить попробует высунуться. Вот бы ещё Армор вернулся. Давно пора. Перед прошлым полнолунием улетел. Скоро опять круглоликая засияет, а его всё нет.
Косая тень от стола боязливо притронулась к сандалиям Саэфа. Не встретила отпора, взбодрилась, расхрабрилась и вальяжно поползла вперёд. Во дворе умиротворительно шелестели лопухи, греясь под вялыми предзакатными лучами. С улицы тянуло свежестью и печёной уткой. Стукнула калитка. Надо бы запереть. Старик с натугой поднялся и выбрел на крыльцо. Дальше не сумел: путь преградил коренастый пучеглазый мужик с топором в руках. Набат.
От резкого прилива магии щёки Саэфа заалели. В мыслях молниеносно всплыло защитное заклятье, но его перебил возглас позднего гостя:
– Выручай, колдун, эта стерва к нам притащилась!
– Боги и демоны! Неужто сигнальные чары подвели? Чепуха. Крепко держались. Или она сумела их обойти? Не потому ли затаилась, что слабину искала?
– Судить да рядить опосля будешь. Пошли, не то сожрёт их, чума!
Саэф кинул настороженный взгляд на топор.
– Я ж, по-твоему, лиходей.
– А? Не, этим я стерву отгонял – да без толку. Она всё равно как дух али марево. Ни царапинки. Токмо зубы скалит. А на тебе, знаю, нет вины. Выследил я тебя: как ты в пещеру ходил, змием оборачивался и пузырь светящийся, где тварюга билась, латал. Ну, да хватит лясы точить, поспешать надо.
Лицо старика сморщилось, точно сопревшая падалица. Из глаз хлынула тоска. Одолжить бы хоть толику решимости у Армора или того же Набата!
– А ты хороший парень, бравый, – рассуждал Саэф, пока брат мельника тащил его за собой, ухватившись за ненадёжный, потрескивавший при натяжении рукав хламиды, – в одиночку с нежитью сшибся. Только вот я в толк не возьму, как исхитрился ты живым и здоровым от неё улизнуть?
– Ну, шельма, подловил-таки, – не оборачиваясь, пробурчал Набат. – По совести сказать, не сшибался я с ней. От кума шёл и ещё издалека падаль эту приметил. Вдоль забора бродила, но внутрь не совалась, будто держало её что. Тогда я к тебе рванул. А топор по дороге у бондаря прихватил. Шибко сынка твоего опасаюсь. Правда, его давненько не видать…
Промычав что-то невнятное, старик задумался. Набат принялся вспоминать былое нападение на Саэфа, оправдываться, но вскоре заметил безучастность спутника и замолчал.
Деревня тоже молчала. И люди, и звери присмирели в ожидании неотвратимой бури. Триручьёвцы все как один заперлись в домах, чтобы после, лишь только проглянет солнце, выползти на свет, поглазеть на разруху, посетовать о своих потерях, позлорадствовать над соседскими да снова взяться за обыденные дела.
У жилища мельника никого не оказалось, за исключением пяти дохлых полёвок. Саэф осмотрел тельца, помедлил, затем произнёс: