– Коли повстречается она вам, – продолжал увещевать гостей староста, – не верьте ни единому слову. Дурная старуха. Брешет, что псина небитая. Наши-то над её байками только посмеиваются, а сторонним невдомёк, вот она и старается вовсю, ежели случится кому в Новоракитное пожаловать.
– Понимаем, – кивнул Тиранай, – и обязательно примем к сведению. Ну что ж, нам, пожалуй, пора. Доброго вам дня, уважаемый Оллат.
– И вам, досточтимые, и вам.
Довольно покряхтывая, староста двинулся вглубь двора. А гости отправились своей дорогой.
За околицей, у луга, утыканного одеревенелыми стеблями бурьяна, волшебников нагнала худощавая старушенция в потрёпанной кацавейке, юбке бурого сукна и деревянных башмаках. «Она?» – одним взглядом спросил Ринос у бывшего учителя. «А то кто же!» – усмехнулся Тиранай в бороду.
В противоположность старосте и другим селянам Нуна рассусоливать не стала, и после короткого приветствия завела следующую речь:
– Уж не к Брингбору ли путь держите, досточтимые? Не ходите вы к нему. Кудесник он и лиходей. Опоит вас зельем отравным из мухоморов – совсем сгинете. Ведь это он, окаянный, жёнку свою молодую порешил. Приревновал её к резчику Каиму и, небось, в укромном уголке и придушил. Они ж и впрямь, Эсми и Каим-то, полюбовниками были. Нуне всё ведомо. Не раз видала, как по темноте она к нему на свиданки бегала. Так сам виноват. Женился, старый хрен, на молодке и думал, она верность блюсти станет? У самого-то, небось, стручок уж отсох. Или на зелья свои полагался?
У Риноса от таких подробностей лицо стало пунцовее спелого редиса. Из головы разом вылетели начавшие было складываться вопросы. Караг же, напротив, ожил, развеселился и чуть в пляс не пускался вокруг сплетницы.
– Не баба, а сокровище, – уверял он Нуну, одновременно тряся обе её руки, – вот свезло так свезло! Иные ведь ни крупицы правды не скажут. Знать будут и не скажут. Но вы, сударыня моя, сразу видно, не из таковых. Значит, говорите, ревновал её? И учить, наверняка, пробовал?
– А как же! Смертным боем бил, окаянный. И пред тем, как запропала она, случилась у них лютая ссора. Я ненароком поблизости очутилась, ругань-то услыхала и к окошку ихнему подкралась. В щёлку промеж ставень заглянула. Всё-всё видала. Уйти она собиралась от него, насовсем. А он не пускал. За бусы дёрнул, едва не задушил. Её счастье, что нитка лопнула. Разлетелись бусины во все стороны. И покуда ведун на это дело таращился, Эсми, не будь дура, вырвала у него нитку с остатками бусин – и вон! Кинулась я за ней вдогонку, да где мне, старухе, за молодкой поспеть! Обратно воротилась. Гляжу в окошко – батюшки мои! Ведун оцепенелый сидит и нашёптывает что-то. Испужалась я страшно! Чары, думаю, на жёнку напускает, чтоб со свету сжить – а ну как меня с нею вместе!.. Опрометью домой бросилась и до утра молитвы твердила. Опосля же староста наш велел мужикам сойтись. Про Брингбора сказывал, будто пожаловался он, что жёнка евонная запропала, надобно поискать. Я к Оллату: так, мол, и так, извёл колдовством, окаянный. А энтот старый гусак надо мной насмешничать принялся. Ты-де полоумная и сама ведьма. Да ещё сулился собаками затравить, коли вздумаю народ смущать.
– Вот изверг! – возмутился Тиранай. – Разве ж можно такую бабу ладную да пригожую, да притом ещё умницу-разумницу – собаками?
– Экий соловей, – озорно хихикнула Нуна, – умеешь подластиться. У тебя, досточтимый, зазноб-то, небось, что семечек в подсолнухе.
– Так как же перед вами, красотками, устоять? – в тон сплетнице воскликнул караг. И тотчас, пока у Нуны не созрел ответ, затараторил:
– Ну что, Ринос, выдюжим сшибку с ведуном? Ничего, наш брат тоже не промах. Найдётся, чем аспида унять. А вам, сударыня моя, благодарствую за остережение. И напоследок хочу упредить: вы к дому Брингборову близко не подходите, потому как, ежели он от чар уклоняться мастак, то эти самые чары могут чрез любую брешь али щель наружу выскочить и пакостей всяких натворить. Ну, там, человека спалить живьём, либо же обратить его в мерзость навроде мокрицы, а то и в кого похуже.
Мигом посеревшее лицо Нуны выдало в ней женщину смекалистую и небезразличную к собственному здоровью. Наспех попрощавшись с вейди, старушенция ходко засеменила восвояси.
– Ловко вы с ней, – восхитился Ринос, как только сплетница скрылась из виду. – Интересно, это она за нами подглядывала, когда мы только приехали в Новоракитное? Вы ещё сказали, что у кошки зрение острое, помните? А ведь «нуна» и значит «кошка».