— Ноема…
— Слава Богу, Ной, ты вспомнил мое имя! Наверное, его очень трудно произнести.
— Хочешь, я нарву тебе яблок? — Я чувствовал себя виноватым. И еще эти писклявые комары! В бирюзовых глазах Ноемы я вдруг заметил робость. Она ужалась и как-то сразу подурнела, а в меня вошла уверенность, хотя я понимал, что за моей спиной происходит нечто странное, может быть, даже жутковатое.
— Мне страшно, Ной! — прошептала Ноема. — Кто-то ходит с факелом по пещерным комнатам!
Я медленно повернул голову и глянул по направлению тревожного взгляда Ноемы, но огней в окнах скалы не увидел. Стало призрачно-тихо, только сверчок обволакивал своим стрекотанием всю округу.
— Проводи меня, — боязливо попросила Ноема.
6
За шестьдесят семь лет до моего рождения, как гласит допотопное предание, Тувалкаин занедужил, и был как какое-нибудь бесчувственное дерево. Жрецы каинитов упражнялись возле его одра, но тщетно. Тувалкаин на глазах хирел, точно яд проник в его тело. Лицо Тувалкаина заметно постарело в болезни, усохло, глаза потускнели.
И был день, и пришли близкие к одру Тувалкаина, ибо жрецы сказали, что он может умереть.
— Что с тобой, сын мой? — спрашивала Цилла, мать Тувалкаина. Он испугался: голос матери казался чужим, ибо говорила она басом. Собравшись с силами, Тувалкаин выдохнул из себя:
— Енох победил меня. И дыхание мое, будто не мое, а чужое.
Приходила к нему сестра, Ноема-жрица.
— Что с тобой, брат мой? — Но Тувалкаин не узнал голоса сестры, ибо говорила она с гортанной хрипотой. Больной задержал взгляд на плотоядном рту Ноемы-жрицы и испугался, когда до него дошло, что голос не совпадает с движением губ.
— Енох победил меня, Ноема, и я не знаю, как мне дальше жить, — срывающимся шепотом говорил Тувалкаин. — Помнишь, сестра, в юности мы мечтали построить свободный город — город, где прекратилась бы вражда между сифитами и каинитами, город, где религиозные верования объединились бы в одну религию, и все люди стали бы жить как братья. Но вот Енох читает молитвы своему пастушескому Богу, идолы наши разливаются водой, и многие из каинитов кричат: «Бог Еноха, помоги нам!»
Пришел к Тувалкаину брат его, Иавул-музыкант.
— Что с тобой, брат мой? — спросил он, и Тувалкаин не узнал братнина голоса, ибо на его донышке слышался голос чужой.
— Енох победил меня… И дыхание мое, будто не мое, а чужое.
— Музыка в тебе аритмична, Ту! — сказал Иавул-музыкант. — И я сыграю для тебя, чтобы мелодия флейты привела в гармонию мелодию твоего тела.
Иавул играл для брата на свирели, но больной со страхом взирал на обезображенное в натуге лицо музыканта и ничего не слышал.
— Ты хочешь вылечить меня, брат, но твоя флейта не поможет мне, потому что ты не любишь меня. И эта нелюбовь лукаво просачивается через твою музыку.
Приходили к Тувалкаину дети и внуки и вопрошали:
— Что с тобой, отец наш? — И плакали, жалея отца.
И пришел к Тувалкаину отец его Ламех, который убил Каина. Наружность у Ламеха была выдающаяся. Казалось, он с трудом несет на плечах свою шарообразную лысую голову. Лицо у него было суровым и спокойным, как у покойника. Он не жалел сына, а сказал:
— Я знаю, как помочь тебе, Ту! — Тувалкаин вздрогнул, ибо ему показалось, что не отец говорит, а Каин с того света. Тувалкаину показалось, что слова идут не изо рта Ламеха, а от кого-то невидимого рядом. Обыденный солнечный луч, пройдя зеленым оконным витражом, окрашенный, ударил в глаза Тувалкаину. — Я не так умен, как ты, но порой и таким, как я, в голову приходят нужные мысли. Твоя болезнь от того, что ты не знаешь, как тебе выйти из создавшегося положения. — Ламех расхаживал перед одром Тувалкаина. — Я помогу тебе! — Голос был крепким и решительным. Слюна кипела в уголках мясистого ярко-красного рта. На иссиня-лиловых недавно выбритых щеках Ламеха играли желваки. — И ты построишь свой город, о котором мечтал всю жизнь, где люди будут жить свободно и творчески (и каиниты, и сифиты), но сперва, Ту, надо все запретить! Все — и каинитских богов, и пастушеского Бога! — Повернулся к родственникам и крикнул не своим голосом: — Всем выйти! — И все, повинуясь гневному окрику, послушно вышли. — А ты, Иавул, останься. Ты — мой сын, и ты должен знать об этом разговоре.