— Повторяйте за мной, — тихо сказал Ламех голосом Каина: — Нет никаких богов…
— Нет никаких богов, — повторили люди с поглупевшими лицами.
— Отныне есть только один бог…
— Отныне есть только один бог…
— Ламех-каинит!
— Ламех-каинит!
— Хорошо, что вы быстро поумнели… Все свободны! Да, кто не согласен с тем, что он здесь говорил, но не решился высказаться, может идти по правому коридору. Моя охрана сделает с вами то же, что я сделал с Ксантом. А кто согласен с тем, что он здесь говорил, может идти по левому коридору. — И устало прошептал шепотом Каина: — Вон отсюда!
Родственники засеменили к дверям.
— Ты, Иавул, останься! — приказал Ламех, застыв над трупом Ксанта. — Вот так-то, Ту, на одного свидетеля твоего позора у заброшенной штольни стало меньше. Слишком много он болтал о том, как по молитве Еноха водой разлились идолы каинитов.
Вошла бледная Ноема-жрица. Ламех оглянулся на запах ее духов. Она благоухала, как благоухает увядающая роза. В ее лице, уснащенном пудрой, — растерянность и мольба. Дрожь ее тела передавалась тканям, в которые она была завернута.
— Отец, — с нудной учтивостью сказала Ноема. — Левая дверь заперта! — Она смотрела на отца через вогнутое стенное зеркало, и оно искажало лицо Ламеха. Его отражение расплывалось, расплывалось, и вдруг к страху своему Ноема угадала, что стоит с отцом лицом к лицу.
— Идите по правому коридору. Никто вас не тронет. — Ламех вытер лезвие об одежду убитого, высоко поднял меч и его рукоятью почесал себе затылок. Слышно было, как родственники двинулись по правому коридору. — Поверь, Ту, мне не придется убивать всех, кто имел глупость прийти на праздник у заброшенной штольни. Скоро они сами будут клясться, что не были там. И очень скоро страх заставит их забыть, что они видели. Кого — страх за себя, кого — страх за детей. Им, кстати, они точно уж ничего не расскажут. Ту, я еще не получил твоего согласия!
— Оно уже ни к чему!.. Ты показал, отец, как избавиться от тех, кто видел падающих водой идолов, но ты не сказал, как избавиться от самого Еноха, — слегка заискивая, проговорил Тувалкаин.
— Енох исчез, и, думаю, у него хватит ума не показываться никому на глаза. Сифиты твердят, что он вознесся на небо с ангелами, которых, впрочем, никто не видел. Думаю, сифиты спрятали Еноха и спрятали хорошо, если уже придумали легенду о его вознесении.
— А если Енох взаправду вознесся?
— Не смеши меня, Ту! Ты — серьезный человек, правда, сейчас не в лучшей форме, но это пройдет. Охрана!..
Охрана цинично поволокла труп. Тувалкаин успел заметить среди суетливых ног удивленное выражение на лице покойника. Ламех вложил меч в ножны и, усталый, присел на край ложа больного. Глядя невозмутимыми глазами на скрючившегося Тувалкаина, сказал другому сыну:
— Ты, Иавул, ступай! И на твоем месте я начал бы писать гимн, посвященный Ламеху-богу.
— Вряд ли у меня получится, — в раздумье ответил Иавул.
— Если бы у тебя не получилось, я бы к тебе и не обращался, а раз обращаюсь, значит получится, — с нарастающей угрозой в голосе заговорил Ламех, не глядя на Иавула. — Я же не обращаюсь к твоему брату Иавалу-скотоводу и не прошу написать слова к твоему гимну, потому что он все равно не напишет. Даже если я прикажу ему, даже если буду угрожать смертью, даже если униженно буду просить его. А знаешь, почему, Иавул?
Позеленевший от волнения Иавул молчал.
— Потому что, когда я убил Каина, из всех вас только Иавал ушел из города, оставил удобные покои и поселился в шатрах со скотом. И стал пасти этот скот и писать свои писульки на пергаментах. Ему было тяжело, ему и сейчас тяжело, и, похоже, он скоро окончательно сопьется. Но он один не захотел жить со мною после убийства Каина. Кстати, приютил его жену Савву… — Цвет лица Ламеха оставался мерзким. Вывороченные губы Иавула дрожали, но слова оставались в гортани, и все же рот Иавула выродил:
— Я постараюсь. — Иавул ушел.
— И я покидаю тебя, Ту. Наверное, ты проведешь еще одну бессонную ночь, может быть, и не одну, но однажды ты проснешься и почувствуешь, что здоров. — Ламех ласкал рукоять меча. Ламеху приятно было прикасаться к полированным граням драгоценных камней, а Тувалкаина не покидала мысль, что отец хочет прикончить и его.
— Ламех, там, у штольни, когда Енох шел по свету, один из каинитов крикнул: «Бог Еноха, помоги нам!»
— С ним будет то же, что и с Ксантом!
— Но этот человек, Ламех, — твой отец, Мафусал-каинит.
— Пусть тебя это не волнует, Ту! Это мои проблемы!.. Я слышал, что за богослужением у заброшенной штольни наблюдали и сифиты.