— Иди! Стой! Выверни карманы!
— Дык!.. Зачем? — Слуга погрузился в уныние. Он не стал выворачивать карманы. Он протянул на ладони золотой боб.
— Ты украл у меня золотой боб!
— Один цветок я вырвал с корнем… Господин, надо быть дураком, чтобы не положить находку в карман.
— И ты, конечно, поленился подкопать землю рядом?
— Подкопал, но ничего больше не нашел. — Слуга раздраженно и с вызовом вывернул карманы. Мафусал приказал слуге открыть рот и осмотрел его. — Ступай! — И когда отпустил слугу, сказал мне, кивнув в сторону двери: — Мошенник! Только и норовит украсть из моей земли золото. — Голос Мафусала стал помягче, но еще чувствовалось раздражение. — А земля у меня замечательная: сама порождает золотые бобы.
Вскоре слуга вернулся с известием, что епископа нет в городе.
— Отнеси восковую табличку хранителю и пусть напишет ответ, когда мы сможем посетить его.
— Господин, вы смотрите на меня так, будто я украл у вас еще один золотой боб.
— Тебе нет доверия…
8
Мы зашли в один из домов и спустились в помещение, похожее на склеп. Освещалось оно лампадами, стоящими на треножниках, и лампадами, подвешенными на цепочках к потолку. На низких каменных столах лежали книги, свитки пергаментов на ясеневых скалках, стопки папирусов с бирками, восковые таблички для письма. Хранилище оглашалось сверлящим звуком сверчков. На каменных стенах были выбиты мудрые изречения. Хранилище казалось загадочным, и его хранитель казался человеком загадочным. Он был сухощав и сутул. На кончике его острого насмешливого носа сидели очки, но внимательные голубые глаза смотрели поверх оправы. На хранителе мешковато сидел хитон белого цвета.
— Я привел к тебе своего внука Ноя. Надеюсь, он будет учиться в нашем городе, а со временем станет возводить золотые купола над жертвенниками пастушескому Богу. — Представляя хранителя мне, Мафусал сказал: — Он не только знает все древние тексты, но и сам стихотворец!
— Да, забава юношеского времяпрепровождения: сочинял в молодости в потеху девицам и вдовам… Чем интересуется молодой человек?
— Я хотел спросить у вас про книгу Еноха, — сразу выдал я.
— О! — Хранитель иронично улыбнулся на меня и почему-то выпрямил свою сутулость. Слышно было, как хрустнул его позвонок.
— Как ты догадываешься, книги Еноха у меня нет, но найдется кое-что, что сможет тебя заинтересовать, — проговорил хранитель, загадочно улыбаясь. И поманил меня коротким жестом прямого указательного пальца. Хранитель остановился у стопки с папирусами и, согнувшись так, точно собирался подглядывать в замочную скважину, стал изучать кожаные бирки. — Кто рассказал тебе о Енохе-сифите? — спросил хранитель, продолжая с подслеповатым прищуром читать надписи на кожаных бирках.
— В школе проходили, — попытался пошутить я.
— Да-а? — протянул хранитель и как-то противно в себя хихикнул. — Сейчас — свобода! — Слово «свобода» он произнес хлестко, как короткое ругательство, а смешок его не оставлял никаких сомнений, что никакой свободы нет и в принципе быть не может. — Тэк-тэк… — Продолжал изучать бирки хранитель. — Молодой человек ведет себя правильно: в незнакомом городе с малознакомыми людьми надо вести себя осторожно. Святые нравы! — И опять хихикнул в себя. — Тэк-тэк… Значит, узнал юноша о книге, а прочитать ее не может…
— Многие вообще сомневаются в ее существовании.
— Да-да… Никто не знает, где она… Никто! Но очень многие хотят прочитать ее, — вслух рассуждал хранитель, рассматривая бирки. Позы он не менял и все как бы подглядывал в замочную скважину. — А если предположить, молодой человек, что вы все-таки найдете книгу Еноха, что вы надеетесь в ней прочитать?
— Как что? Енох вернулся от ангелов со знанием пророческого прошлого и пророческого будущего, стало быть и книга содержит многое из того, к чему современное человечество только прикоснулось.
— Хм… Знание — сила? — Хранитель снова хихикнул в себя. — И как же вы намериваетесь поступить с теми знаниями, о которых прочитаете?
— Само собой разумеется, использовать их во благо…
— Вот он! — И хранитель споро выхватил из стопки папирус, будто он был живым существом и мог ушмыгнуть. А улыбочка на лице хранителя стала довольной, будто выудить из стопки нужный папирус считалось редкой удачей. Казалось, хранитель и сам немного удивлен, как это у него так ловко получилось. Обретенный папирус трепетал в подрагивающих длинных пальцах, но подслеповатый взгляд хранителя, уверенный и быстрый, жадно въедался в строчки. — Автор неизвестен. Очень редкий случай. И очень редкий жанр: письменный донос. Обычно доносят устно. Возможно, аноним следил за Енохом, когда Тувалкаин привез его в старый город. Должно быть, Енох передвигался по городу беспрепятственно и проповедовал, это и позволило анониму записать его проповедь. А, может, сам Енох написал этот текст, и, желая, возможно, показать городские нравы того времени, выбрал форму доноса на самого себя. Это — список, и рука переписчика. — Хранитель повел плечами, пытаясь избавиться от сутулости. Его позвоночник хрустнул. Хранитель отдал мне папирус и через просторный грубо вырубленный вход прошел в смежное помещение, больше похожее на пещеру. Там, в стене, горел очаг. Хранитель пододвинул поближе к очагу прочный стол, краска на котором давным-давно вылиняла до древесины, и старчески-кропотливо стал собирать трапезу. Когда я отрывал взгляд от текста, то ловил на себе виноватый взгляд хранителя. Укрепляя пламя, он бросил в очаг несколько поленцев. Мы сели за трапезу. После прочитанного мне трудно было усидеть за столом — хотелось воспарить, точно ангелу. Поглядывая то на уютный огонь очага, то на дождевые капли в оконном стекле под самым потолком, я с нетерпением ждал, когда старшие станут обсуждать содержание папируса. Они, без сомнения, читали его, значит, и в них живет радость великого смысла, который придают человеческой жизни скупые слова послания праотца нашего Еноха. И хотя хранитель не казался благорасположенным ко мне, воодушевленный прочитанным, я доверчиво обратился к нему: