— Это что еще за придурок?
Я вырвал Ноему и ее платье из растерянных рук палача. И тут увидел летящего паука с белыми точками на спинке. Железная ручища схватила меня за плечо — я застонал от боли и согнулся, но тут увидел, как паук тронул жалом ногу палача между ремнями сандалий, и он закричал так, как кричат корни мандрагоры, когда растение вырывают из земли.
Мы спрыгнули с повозки и бесконечно долго бежали на пятящихся растерянных людей. Поздно горожане забили тревогу и бросились вдогон.
Утром в высокой пшенице дождались мы возок, запряженный двумя лошадками. Добрый возница взял нас, приветливо улыбнувшись охапкам васильков в наших руках. Мы ехали в глубокой полевой тишине и плели венки. Ветровые волны меняли цвет поля, будто над ним пролетали невидимые ангелы, которые непостижимым образом оставляли на злаках свои следы. Мы уморились и дремали, положив головы на васильки. В повозке жили мураши, и мы терпели их щекотание, чтобы не отодвигаться друг от друга. Я все-таки решился рассказать Ноеме о том, о чем хотел рассказать в неусыпном ночном разговоре — я рассказал о папирусе, который прочитал в хранилище. Когда Ноема узнала о содержании Енохова послания, она погрустнела.
— Здесь что-то не так, Ной! Это противно тому, чему учил Енох! Не мог он оставить никакого тайного учения. Енох приходил к людям с открытой душой и чистым сердцем, а не для того, чтобы оставить какое-то тайное учение… Ной, я боюсь за тебя! Ной, не возвращайся в город!
— Какой уж теперь город!
— Я вообще не понимаю, как в городе может существовать храм сифитов! Будут ли священники читать проповеди?.. Я подкармливала нищего калеку: он угодил в колесо водяной мельницы. Он не может работать, но никто не подает ему, потому что по закону города милосердие наказуемо. Это въелось в сознание горожан. Я пыталась объяснить нищему, что так быть не должно, но он соглашается с теми, кто считает его животным. А он знает, Ной, что большие богатства люди стяжали грабежом. Иногда становится жалко всех горожан: ими овладела страсть к золоту. Есть ли оно у них, нет ли его, без него они не представляют своей жизни. Ни молитвы, ни поста, ни сокрушения сердечного — только деньги! Они всех увлекают ко злу, даже нищих калек, у которых их нет! Енох учил: даже если человек сказочно богат, он всегда должен помнить, что в миг может стать бедным. И тогда бедность и все тяготы, связанные с нею, не сломят этого человека. Он может до смерти оставаться богатым, но напоминание самому себе о возможной жизни в бедности ценно в очах Господа.
— Какая пшеница уродилась! — с восхищением сказал возница. — И не первый урожай за этот год! А еще говорят: Бога нет! Глупые люди! Кто же все это произрастил? — И обернулся, надеясь получить от нас слово согласия. Мы согласно кивнули и почему-то заулыбались.
— Ты помнишь легенду о человеке, который спасется в потопе? — спросил я у Ноемы.
— Помню, только это не легенда, Ной, а откровение, оставленное Енохом.
— Ты не помнишь имени человека, который спасется в потопе?
— Помню, его имя — Ной, — разве ты не знал об этом?
— Не знал, пока Мафусал не сказал мне.
— И что он еще сказал? — шепотом спросила Ноема.
— Еще он сказал, чтобы я не обольщался и не воображал, что спасусь в потопе, — как можно суше проговорил я. — И чтобы я не ждал потопа, а то жизнь моя будет бесполезной, потому что никакого потопа не будет.
Ноема посмотрела мне в глаза и серьезно сказала:
— А я верю, что ты и есть тот самый Ной, который спасется в потопе!
— Так думаешь ты одна, — смущенно пролепетал я.
— Это не так уж и мало, если учесть, что об этом вообще мало кто думает… И еще, Ной, я хотела сказать: никогда и не в чем не будет тебе от меня отказа!»
16
В этом месте сатир изрядно попортил пергамент. И я — один из ангелов, которых Господь послал на служение людям, сохранил несколько отрывков, которые делают понятным последующий текст. Надеюсь, что утраченное проявится в несказанном свете пакибытия.
«…мои родители и отец Ноемы лучшего не желали, и вскоре при свете брачных факелов мы сели за скромную трапезу…»
«…из осторожных застольных рассказов я узнал, что отец Ноемы, священник-сифит, отбывал за веру свой срок в карагодском мучилище. Один разбойник, развращенный бесами, проиграл отца Ноемы в карты и должен был убить его. Но зарезать священника не удалось. Он схватил вгорячах какую-то болванку и ударил картежника по голове. Священнику дали еще один срок, уже не за веру, а за убийство. Он скорбел, что не выдержал и пролил человеческую кровь и теперь не может участвовать в богослужении. Но эта задержка на исправительных работах познакомила священника с матерью Ноемы…»