— Признаться, впервые слышу!.. Все, о чем ты сейчас рассказывал — это же ритуал каинитов!.. Видишь ли, Йот, — сказал я бывшему однокласснику, — нравственное домогательство сифитов в отличие от каинитов требует не только чистой цели, но и чистых средств. И здесь никаких компромиссов быть не должно! Каноны сифитов запрещают брать пожертвования от каинитов. А кто берет, тот впоследствии будет расплачиваться за свою духовную слепоту.
Лысина Йота побагровела.
— А если учесть у кого сейчас деньги в подлунном мире, — добавила Ноема, — получается, что восстанавливают не храмы для сифитов, а культурно-религиозную резервацию для них.
— А сифитское богослужение включается в поле лжи! — сказал я. — Это духовное порабощение, Йот!
Он поправил очки и посмотрел на меня непонятным взглядом.
— Это тебя епископ научил?
— Нет, это у нас из уст в уста передается!.. Милостыня (или жертва) с верою в Бога очищает грехи. Но есть милостыня (или жертва) от неправды. Вот и вы заменили жертву налоговой льготой. И принесли ее на жертвенник Богу! Словами просим Бога, чтобы он простил наши грехи, а сами свой грех возлагаем на жертвенник! Это жертва Каина!
Йот чистой тряпочкой протирал очки.
— Ты это серьезно? — добродушно улыбаясь, спросил он. — Нет уж давно ни сифитов, ни каинитов, — добавил Йот с пробуждающимся недовольством…
Спустя несколько часов я сидел, удрученный, у пруда и смотрел в огустевшую воду. Шевелились на дне водоросли. Не было сил, чтобы дойти до пещеры. Я так устал, что собственная тень казалась мешком с камнями.
— Сейчас так, Ной, — успокаивая меня, твердила Ноема. — Сейчас так… — Лучшего слова у нее не находилось, но она принимала мою боль глазами, и мне становилось легче.
— И как же теперь жить?
— Не знаю, Ной! И никто, наверное, не знает. Может, это и неплохо, что Суесловец ничего не привез для храма? А мы можем служить и без храма. Холодно только, ветрено, дождливо, но у Господа много и солнечных дней! Конечно, прихожан будет меньше, если здесь не будет храма, но мы здесь не для прихожан, а для Бога! И Он не даст нам умереть с голоду! А я тебя не оставлю, Ной! Пойду за тобой, как нитка за иголкой.
— Мы будем служить!
— Я буду во всем помогать тебе, Ной! — Ноема, взяв мое лицо в свои грубоватые ладони, целовала меня, и вскоре мое лицо стало мокрым от ее слез.
— Мы будем служить сегодня!
Потом мы часто вспоминали эту ночную службу.
— Смотрю на тебя со спины — и так жалко тебя стало! — говорила Ноема. — Тащишь санки с богослужебной утварью — ступаешь неуверенным шагом. И мне тяжело за тобой идти: я ногу натерла, но мне уже не до нее. Тебя жалко… И мокрый снег пошел. Служили при факелах, и вороны в руинах слушали службу молчком.
21
— Может быть, я понапрасну беспокою вас, господин, но неожиданно скульптор Нир изъявил желание участвовать в нашем деле. И, по-моему, то, что он предлагает, достойно внимания.
Тувалкаин жестом гостеприимного хозяина указал Иагу на скамью возле стола.
У Тувалкаина была отменная память. Прошла ни одна сотня лет с тех пор, как на стене древнего города Нир изваял идола, но изваял так, что бок его и узор башни породили сотканного из неба ангела. В те времена изображать ангелов запрещалось. Тувалкаин помнил шахту, в которой отбывал наказание скульптор Нир, помнил даже, что узники этой шахты вели себя подозрительно послушно, только раз в знак протеста сожгли корзины, в которых таскали руду. Тувалкаин помнил, что в глубине этой шахты, на малахитовой глыбе, Нир вырубил историю каинитов, истинную историю каинитов и при живом Каине изобразил его, убивающим своего брата. Тувалкаин помнил тот день, когда его подручный уродец Ир — маленький, тщеславный, изворотливый, по-каинитски благочестивый, — обнаружил в заброшенной штольне секретную писаницу. В тот же день на городской площади, на которой Нир ваял гигантскую голову Каина, Тувалкаин намекнул скульптору, что обнаружил писаницу. Тувалкаин помнил, как смущенный Нир выронил из рук зубило, и оно со звоном отскочило от брусчатки. Тувалкаин помнил, как через несколько дней Нир признался, что писаницу вырубил он. Тувалкаин помнил растерянность Нира, когда ему было сказано, что в его подземной работе нет лжи. Тувалкаин не забыл, что в новом городе, который он построил своей волей и в котором сейчас жил, статуй больше, чем людей. А если посмотреть на него в солнечный день с горы, то может показаться, что на город спустилась белокрылая стая ангелов. И в том, что город в народе называли городом ангелов, без сомнения, заслуга скульптора Нира. Тувалкаин знал, что несколько лет назад Нир ушел в горы и живет отшельником, хотя в городе у него едва ли ни самый красивый дом. Тувалкаин знал, что ученики носят в горы скульптору Ниру еду и новости, а что творит горделивый разум Нира, Тувалкаин не знал и узнавать не собирался, потому что были дела и поважнее философских идолов Нира. Тувалкаин не ожидал, что Нир откликнется на задуманный им проект в рамках бескровной борьбы с устоявшимся заблуждением сифитов о якобы неминучем потопе. Слова Иагу приятно удивили Тувалкаина.