— Про возвращение в рай Твердый Знак ничего не говорил?
— Нет! Ему, мне кажется, и на земле живется неплохо.
— Весьма странная для сифитов философия. Вы не проверяли, нет ли у них в роду матери-каинитянки?
— Я проверял — нет! Наверное, культуры сифитов и каинитов переплетаются и без нашего участия.
— Твердый Знак — это наша победа, Иагу! — со спокойным удовлетворением проговорил Тувалкаин.
— И еще, господин! Только не подумайте, что я без вашего ведома следил за вашим братом Иавулом-музыкантом. Сведения приходили из косвенных источников. Ваш брат Иавул-музыкант — очень закрытый человек. Наша жесткая жизнь заставила его спрятаться в самого себя. А мы (Иагу чуть было не сказал: «не используем его талант»)… а мы не помогаем в должной степени развернуться его гению. Между тем, его философские мысли…
— Его философские мысли? — удивленно переспросил Тувалкаин.
— Слова Иавула-музыканта не могут не заинтересовать. Он не оформляет свою философию тем или иным привычным для нас образом. Он даже подчеркивает ее бесформенную исключительность. Ведь музыка не имеет формы! Мы оцениваем дерево по плодам и листьям — Иавул судит о нем по мелодии, которую оно испускает. Иавул слышит его! Он слышит каждого человека! И что ценно для нашего общего дела, Иавул через музыку хочет объединить всех людей в гармоничное стадо. И при этом как о будущей данности говорит о времени, когда посвященные станут слушать особую музыку на своих закрытых собраниях.
— Странно, почему он никогда не заговаривал об этом со мной.
— Ну, наверное, эта музыка еще не написана. И еще не понятно, кого Иавул считает посвященными. Но сейчас — не об этом. Иавул-музыкант не раз говорил о мелодиях, исходящих от городских скульптур Нира. Они красивы, как и статуи, но в них доминирует мелодия неудовлетворенности. Это мелодия самого Нира. Он сожалеет, что не может оживить своих каменных ангелов. Однажды Нир предложил Иавулу вдохнуть жизнь в глиняного истукана с помощью музыки.
— И?
— Иавул-музыкант отказался.
— Почему?
— Я не знаю, господин.
22
Вопреки надежде Суесловец появился на пастбище.
День выдался солнечным. Мы жарко протопили нашу пещеру, даже дверь пришлось приоткрыть. На снегу от редкого забора лежали синие тени, а неотесанные столбы золотились корой, как живые сосны. Голые кусты с невзрачными, будто обугленными ветками вдруг ожили, когда появилось солнце, и будто изнутри засияли яркой желтизной. От печки влажно пахло непросохшими шерстяными носками. Звуки далеко разносились в заснеженной тишине, и, услышав шум, мы выскочили из пещеры. В ущелье заехала повозка, потом другая, третья… На первой восседал неугомонный Суесловец. Он широко жестикулировал и что-то объяснял сидящему рядом человеку.
— …четыре… пять… шесть!!! — радостно считала повозки Ноема.
— Вот так Суесловец!
— Мы плохо о нем думали!
— Сдержал слово! Настоящий мужчина!
— Прости нас, Суесловец! — Мы бросились вниз по склону.
Вместо приветствия нахмуренный Суесловец обрушил на нас штампованный набор фраз о Сифе, Енохе и о детях человечества.
— …Дети человечества — вот наша забота! — воодушевляя сам себя, говорил слуга народа и квадратил решительный подбородок. Впереди его слов выходил свист.
— Это материалы для храма? — не в силах сдержать радость, перебил я.
— Нет, все это для идола Нира! — отрезвил нас народный заступник, и отошел к повозкам, из которых рабочие выгружали мраморные блоки. Змий вернулся с восковой табличкой в руках. Сунул ее мне и с непонятной обидой сказал: — Это тебе из епархии!
— Что это? — спросил я, боясь брать табличку из рук Прямоходящего.
— Запрещение в служении.
— С какой стати?
— Вам же помочь хотели! — рявкнул Суесловец. — Люди старались: льготу по экономике любви хлопотали! Где я теперь деньги возьму?
— Да с деньгами мы бы и без тебя построили!
Однажды я видел плененного волка в жестком ошейнике. Глаза зверя оставались лютыми, но на полувзгляде мы отвернулись друг от друга, точно и волку, и мне стало стыдно за его ошейник. Когда Суесловец сунул мне восковую табличку, наши взгляды споткнулись друг о друга, народный заступник опустил волчий взгляд и вдруг заорал: — Привыкли на все готовое! — В уголках его губ выступила слюна. Вид у него был мрачный, будто мы отобрали у него голоса избирателей. Агрессивный приспособленец попрощался с тихим ожесточением.
Несколько лет спустя Йот цинично поведает нам, как сделал Суесловца заступником обиженных и оскорбленных.