Это было накануне нашего путешествия, и потому его слова, Кейт, были свеженькими, будто прямо со сковородки. Перед тем, как он начал говорить, все должны были собраться перед ним в кружок. «Неизвестно, какой мудрый и красноречивый человек впервые силой убеждения обратил свой народ в цивилизованное общество, но передо мной стоит несколько иная задача. Мне суждено возвышенное и нелегкое предприятие, которое я смогу осуществить только посредством воздержания и непрерывной молитвы, длительных бдений и трудов во имя вашего дела. Но я согласен. — Он выдержал одну из своих драматических пауз. — Я согласен быть вашим главой, вашим мировым судьей и вашим пастырем». — «Хвала Господу!» Помнишь, как Смирения Тилли всегда разражалась восторженными восклицаниями?
— Подчас мне хотелось бы, чтобы она разродилась лягушонком. Скажи, Гус, это жестоко питать к кому-то ненависть?
— Очень. Не думаю, что наш хозяин ее обожал, однако своего отношения никогда не выказывал. «Узнаю тебя по голосу, дорогая Смирения, — сказал он, — и благодарю тебя. Я обращу мой внутренний взор на благо семьи, церкви и нашего сообщества. Никто не будет терпеливее в выслушивании исков, дотошнее в расследовании обстоятельств, скрупулезней в восстановлении справедливости. Но я всего лишь орудие…» — «Нет! Нет!» — снова завелась Смирения. — «…Орудие силы и разума, которые выше и лучше всего человеческого, орудие, направленное на достижение всеобщего блага в этом падшем мире». — «Нас осенило освященное небом водительство!»
— Это походит на изречения Элис Сикоул.
— Так оно и есть. «Могут найтись некоторые, — продолжал он, — кто склонен будет считать, что я беру на себя задачу, слишком огромную и непосильную для моих лет и приниженного положения». — «Горе на их головы!» Смирения в жизни не уступила бы госпоже Элис. Нет-нет, ни за что.
«Такие мнения не совсем беспочвенны. Греки и римляне, итальянцы и карфагеняне, при всей своей нечестивости, по собственной воле отвергли власть монарха. Вот почему я решительно против всякого деспотического правления. Вы совершили столь дальнее путешествие не для того, чтобы вами повелевал новый король. Поэтому после того, как мы с верой переселимся в Нью-Мильтон, мы учредим свободную ассамблею. Если это всех устраивает». — «Конечно, устраивает, добрейший сэр!» — «Кто это сказал?» — «Финеас Пресвят Коффин, сэр». — «Да благословит тебя Бог, Пресвят».
В тот вечер он позвал твоего брата сесть рядом с ним.
— Морерод любит поговорить.
— Но до мистера Мильтона ему далеко. «Запиши, — велел он мне. — Во-первых. Нам необходим искусный плотник». — «У нас он есть, сэр, — ответил твой брат. — Мастер Хаббард уже превратил березу в три богоугодных стула для нашей семьи». — «Хорошо. Нам требуется также опытный рыболов. И охотник-птицелов. Нам нужно мясо. Хорошее мясо».
В чаще за нашей спиной послышался шорох — и наш слепой друг поспешно обернулся. «Это всего лишь дикая кошка, сэр, — прошептал я. — В поисках пропитания». — «Будьте любезны также запомнить, что нам нужен каменщик и мастер по укладке черепицы для лучшего устройства наших жилищ. — Он снова оглянулся и с минуту прислушивался. — Нам понадобится умелый столяр. И бочар». — «Господь Бог ниспослал нам людей и снабдил инструментами, сэр. Мы явились для работы в этой глуши во всеоружии». — «Единственно надежные инструменты, мистер Джервис, это дисциплина и размеренная деятельность. Мы должны с той же готовностью дисциплинировать себя, как иные упорно обучают лошадей или соколов для охоты».
Вечером в лесу стоял такой гнусный запах, Кейт, что я чуть не лишился чувств.
— Бедняжечка Гус!
— Потом из леса послышались крики странной твари, которую называют здесь гагарой. Она кричит вот так.
— Гус, да это же собачий лай.
— Если это и собака, то скрещенная с чайкой. Но мистер Мильтон продолжал говорить. «Для жизни человека в этом мире нет ничего важнее и необходимей строгости и самоконтроля. Вы с братьями обдумали мое предложение относительно всеобщей ассамблеи?» — «Да, сэр, и находим его безупречным». — «Тогда мы должны уладить вопросы жалованья и условий найма, таможенных обложений и налогов. — Он оглянулся в третий раз, хотя кошка давно исчезла. — Немного английского порядка — и мы укротим и приручим все живое».
8Мой брат во Христе, Реджиналд, дражайший друг и сотоварищ по вере в Господа, что еще могу я поведать тебе о нашем паломничестве? Мы отправились в путь на следующее утро после того, как я призвал братьев упражняться в дисциплине доброго правления. Участок для будущего Нью-Мильтона находился всего в пяти милях от нашего поселения в Нью-Тайвертоне, но нам пришлось пробираться через чудовищные леса и болота; предполагалось, разумеется, что возглавить процессию из двух сотен душ должен буду я, но, по воле Всевышнего лишенный зрения, я счел более уместным неторопливой поступью двигаться вслед. Несколько раз путь мне преграждали густые заросли, поваленные, сломанные стволы, и потому, как Ремалию, царя Израиля, дорога меня утомила. Наконец мы вышли на ровное пространство низкорослой травы, где после душной влажности леса воздух казался суше и жарче. «Не такая это ровная равнина, какой хотелось бы братьям, — сказал мне этот малец Гусперо. — Кое-кто сильно изранился и порезался в кустарнике. А кто не надел высокие сапоги, тот в крови, как поросенок после Великого поста». Однако наше передвижение замедлялось не только усталостью. Палящие солнечные лучи накалили пахучий папоротник — и от воздуха, перенасыщенного сладким ароматом, многие из братьев, как мне сказали позже, едва не теряли сознание.