— Пишетъ, что не здоровъ, а самъ строчитъ что-то, — проговорилъ онъ, протягивая мнѣ широкую, пухлую руку съ толстыми, плоскими и короткими пальцами.
— Нельзя, дружище, неотложное дѣло, — отвѣтилъ я, дружески здороваясь съ нимъ.
— Неотложное дѣло только одно — поправленіе здоровья, — наставительно замѣтилъ онъ, удобно усаживаясь противъ меня на кресло. — Ну, говори, что у тебя?
— Право, не могу объяснить, — сказалъ я. — Можетъ-быть, это даже и не болѣзнь… Просто чувствую слабость, апатію, страдаю безсонницей…
Онъ взялъ мою руку и сталъ щупать пульсъ. Подержавъ мою руку, онъ очень серьезно взглянулъ на меня и произнесъ:
— Дай-ка другую руку!
Я исполнилъ требованіе, и онъ опять сталъ ощупывать пульсъ.
— Да гдѣ же у тебя пульсъ-то, наконецъ, — проговорилъ онъ нетерпѣливо.
— Это ужъ твое дѣло отыскать его, — отвѣтилъ я съ улыбкой. — Ты на то и докторъ.
— Да, ищи того, чего нѣтъ! — хмуро замѣтилъ онъ. — Раздѣнься, я тебя выслушаю…
Я приподнялся съ дивана и сталъ раздѣваться. Это меня очень утомило, и у меня сдѣлалась одышка.
— Ты что же это такъ дышишь, какъ паровозъ? — спросилъ Штуббе.
— Усталъ, — отвѣтилъ я.
— Съ чего это?
— Да вотъ… раздѣвался, — пояснилъ я.
Онъ покачалъ головой съ сомнѣніемъ, потомъ припалъ ухомъ къ моему сердцу.
— Да у тебя сердце-то есть или нѣтъ? — спросилъ онъ.
— Говорятъ, что было когда-то, — отвѣтилъ я шутливо.
— Что-то его нынче не слыхать!..
Онъ поднялъ жирное, раскраснѣвшееся отъ прилива крови лицо съ красно-синимъ носомъ и, глядя на меня зоркими, хотя и заплывшими жиромъ глазами, сказалъ:
— А это что за отеки у тебя подъ глазами? Вѣдь это мѣшки съ водой…
Онъ сѣлъ снова на кресло и откинулся къ его спинкѣ.
— Чего тебя лѣчить? — пренебрежительно сказалъ онъ.
— Ты находишь мое положеніе опаснымъ? — тревожно спросилъ я.
— Еще бы не опаснымъ! Такъ-то достукаться до гроба можно, — равнодушно отвѣтилъ онъ. — Полный упадокъ силъ, малокровіе…
И вдругъ оборвавъ рѣчь, онъ спросилъ меня:
— Ты какое вино пьешь?
— Я совсѣмъ не пью вина.
— Очень глупо дѣлаешь!.. Въ собранія, въ клубы, въ театры часто выѣзжаешь?
— Я, дружище, совсѣмъ домосѣдомъ сталъ… и притомъ работа.
— Ну, а работаешь много?
— Да что же дѣлать, какъ не работать.
— Вотъ ты говорилъ о безсонницѣ. Что ты дѣлаешь, когда не спится?
— Тоже работаю, читаю…
— Значитъ, двадцать четыре часа въ сутки и еще нѣсколько минутъ за одной и той же умственной работой, — пояснилъ онъ съ ироніей.
И, вынувъ изъ портсигара сигару, онъ заговорилъ уже совсѣмъ пренебрежительно:
— А еще умнымъ человѣкомъ слывешь и самъ себя умнымъ считаешь! Этакое самообольщеніе!
Я улыбнулся.
— Что же ты ругаешься? — спросилъ я.
— Да какъ же не ругаться! — отвѣтилъ онъ, закуривая сигару. — Вина не пьетъ, развлеченій избѣгаетъ, работаетъ безъ передышки и хочетъ быть здоровымъ!
— Но, дружище, — попробовалъ я возражать; но онъ не далъ мнѣ договорить.
— И хороша должна выходить работа, исполняемая при такихъ условіяхъ! Ни энергіи, ни здоровья, ни ясности взглядовъ не можетъ быть въ ней. Я еще понимаю, если работать такъ, какъ я, спокойно, не горячась, не волнуясь, а то вы вѣдь и работаете, и нервничаете. При такомъ образѣ жизни могутъ развиться только безпредметное недовольство, апатія, пессимизмъ…
— А ты, милѣйшій, за оптимизмъ? — спросилъ я.
— Я за здоровье, — отвѣтилъ онъ коротко. — Однако, надо кончить выслушиванье.
Онъ отложилъ сигару и снова принялся выслушивать и выстукивать меня. Кончивъ эту работу, онъ опять взялъ сигару и развалился въ креслѣ. Я одѣлся.
— Ты коньякъ или ромъ больше любишь? — спросилъ онъ.
— Ни того, ни другого, — отвѣтилъ я.
— Очень дурной вкусъ или, лучше сказать, отсутствіе всякаго вкуса. Ну, такъ ты пей коньякъ. Если не хочешь такъ пить, пей съ молокомъ, какъ бабы пьютъ; прикажи сварить крѣпкаго кофе. Выпей пару чашекъ. Можешь тоже съ коньякомъ. Гуляй какъ можно больше и послѣ поѣшь ростбифу или…