— Ну, брать, мнѣ некогда гулять; работа, — началъ я.
— Да, кстати! Работу ты брось на мѣсяцъ или на два… Лучше бы мѣсяца на три, на четыре…
Я широко открылъ глаза,
— Какая можетъ быть у тебя работа, пачкотня какая-нибудь, — продолжалъ онъ, какъ бы въ отвѣтъ на мой взглядъ.
— Ну, пачкотня или нѣтъ… — обиженно началъ я.
— Разумѣется, пачкотня, — уже настойчиво и утвердительно перебилъ онъ меня. — Что же порядочнаго можетъ сдѣлать совсѣмъ больной, потерявшій всѣ силы, страдающій малокровіемъ человѣкъ?
Я начиналъ сердиться; докторъ угадалъ: въ послѣднее время я больше рвалъ бумагу, чѣмъ исписывалъ ее: это меня крайне тревожило, тяготило, даже пугало; я сознавалъ, что я не могу ничего написать спокойно, не раздражаясь.
— Я согласенъ, — заговорилъ я:- что во время нездоровья пишется не такъ хорошо; но вѣдь не могу же я не работать. Это источникъ моего существованія.
На меня напало уныніе. Докторъ пожалъ плечами.
— Все равно, дрянь писать будешь — насидишься безъ хлѣба, — отвѣтилъ онъ.
По мнѣ пробѣжала дрожь. Я уже нерѣдко задумывался о томъ, что можно остаться безъ хлѣба. Что будетъ тогда?
— Да, но теперь у меня нѣтъ средствъ, — началъ я въ смущеніи.
Онъ окинулъ глазами комнату и разсмѣялся.
— Средствъ нѣтъ, а малахитовыя украшенія на письменномъ столѣ!
— Мнѣ этл подарено, — сказалъ я, какъ бы оправдываясь.
Онъ взялъ одну изъ малахитовыхъ вещицъ, повертѣлъ ее передъ глазами и съ пренебреженіемъ положилъ снова на столъ.
— И ничего хорошаго нѣтъ, — проговорилъ онъ. — Именно дрянь, а между тѣмъ на то, что она стоитъ, не одну бутылку вина могъ бы купить…
Потомъ онъ взглянулъ на книги, на моихъ неизмѣнныхъ друзей, пережившихъ всѣ другія дружбы, кончающіяся всегда предательствомъ, если только преждевременная смерть не спасетъ отъ этого.
— Вонъ тоже книги въ какихъ нарядныхъ рубашкахъ! — продолжалъ Штуббе. — На балы собирался ихъ выводить, что ли? Или любишь и книгу-то только тогда, когда она принаряжена? И, вѣрно, какая-нибудь роскошно-изданная чепуха! Продай! Поройся, такъ еще что-нибудь найдешь. Мебель — твоя? Да? Ну, а на что она тебѣ? Нанимать можно квартиру и съ мебелью. Связать себя разнымъ хламомъ и удивляется, что съ такими оковами на рукахъ и ногахъ съ мѣста не можешь сдвинуться.
Меня это начинало злить.
— Да ты-то развѣ хуже обставился? — спросилъ я.
— Вонъ сравнилъ! — равнодушно отвѣтилъ докторъ. — Я еще думаю, что надо улучшить мою обстановку. Чѣмъ она лучше, тѣмъ больше платятъ. — У меня это въ расчеты входитъ…
Затѣмъ онъ перешелъ къ другой темѣ.
— И много ли тебѣ нужно на путешествіе? Въ третьемъ классѣ дешево ѣздить и для наблюдателя интереснѣе. Въ городахъ, въ провинціи, вѣрно, есть знакомые, гдѣ можно даромъ прогостить недѣлю, другую, пока не надоѣшь. Ну, а если нѣтъ, такъ въ провинціи и теперь еще можно дешево устроиться… Истратишь такимъ образомъ мало, а пріобрѣтешь много: и здоровье, и способность снова писать…
Я опять хотѣлъ заговорить, но онъ остановилъ меня движеніемъ руки.
— Нѣтъ, я тебѣ говорю вполнѣ серьезно, что тебѣ нужно уѣхать, говорю, какъ докторъ и какъ другъ и доброжелатель. Это нужно для твоего здоровья и, главнымъ образомъ, для твоихъ успѣховъ.
Штуббе на минуту остановился и потомъ мягкимъ тономъ, какъ бы боясь огорчить меня, прибавилъ:
— Ты, мой другъ, слишкомъ желчнымъ сталъ, на все смотришь мрачно, и потому все, что ты пишешь, — ты извини меня за откровенность! — является диссонансомъ въ нашемъ мірѣ довольства и благополучія.
Я широко открылъ глаза.
— Какъ? Ты, значитъ, думаешь, что все идетъ отлично, что всѣ довольны и благополучны? — воскликнулъ я. — Это теперь-то?
— А то какъ же? Если бы люди были не довольны я не благополучны, то всѣ давно перевѣшались бы и перестрѣлялись бы; если бы все шло но отлично, то всѣ стремились бы къ лучшему, а не сидѣли бы, сложа руки…
— Ну, ты, можетъ-быть, хорошій докторъ, а по части остроумныхъ парадоксовъ ты плохъ, — сказалъ я.
— Да я вовсе и не думалъ высказывать парадоксовъ. Это просто мое убѣжденіе. Живутъ люди — значитъ, жизнь хороша, не рвутся ни къ какимъ новшествамъ — значить, порядки имъ по душѣ. Да вотъ ты возьми хоть меня въ примѣръ. Чего мнѣ желать? Практики много.
— То-есть больныхъ много? — вставилъ я.
— Конечно, не здоровыхъ же мнѣ лѣчить! — отвѣтилъ онъ. — Гробовщики тоже довольны, когда работы много, аптекаря тоже. На этомъ міръ держится. Была бы работа, были бы деньги — и все хорошо для здороваго человѣка.