С первыми же прикосновениями кисти к холсту Кораль стало легче. Более того, вскоре она впала в то восторженное состояние, которого не помнила уже много лет. В ее памяти всплыли светлые, полные приятных эмоций картины детства. Она покручивала кисть в приготовленной краске и вспоминала, как помогала маме делать шоколад, добавляла в большую кастрюлю то какао, то молоко и долго-долго тщательно перемешивала получившуюся густую, терпко пахнущую массу большой ложкой. Вспомнились ей и учебные эскизы гуашью, и ощущение свежей глины под руками на уроках пластики… Кораль забыла обо всем на свете. Для нее в этом мире оставались лишь холст, краски и светлые, не запятнанные последующими наслоениями воспоминания из детства.
В дело шли все новые и новые тюбики с красками. Кораль намешивала какие-то немыслимые цвета и оттенки. Лава, огонь, пылающие угли — все это требовало неких новых, непередаваемых цветов, которым не было и нет названия в каталогах и справочниках. Довольной полученным результатом она становилась лишь тогда, когда цвет, возникший на холсте, резал ей глаза, как будто действительно подсвеченный подземным огнем изнутри. Для того чтобы оттенить пылающий огонь плотной фактурой земли, она сожгла в пепельнице найденный клочок мятой бумаги и пальцами размазала получившуюся копоть по нужным участкам холста. Эти шершавые, объемные мазки придавали ее картине зрительную массивность и мощь. Было видно, что фонтану огня стоило гигантских трудов пробить эту тяжелую земную твердь.
Так она провела несколько часов подряд, работая без остановки, пачкаясь краской снаружи и очищаясь при этом изнутри. В какой-то момент ей показалось, что в самом центре картины стала угадываться какая-то смутно знакомая форма, контуры не то руки, похожей на дерево, не то ветки, напоминающей сжатый кулак. Эта рука, зачерпнувшая какой-то неведомой подземной грязи, была готова энергично распрямиться, разжать пальцы и вышвырнуть оттуда, из преисподней, на зрителя пригоршню самой черной, жгучей, самой ядовитой тины и грязи на свете.
Кораль сама испугалась такой узнаваемости и прямолинейности собственных образов, взялась за новые тюбики краски и добавила туда, в самый центр холста, яркое, словно светящееся изнутри пятно. Она сделала все, чтобы зрителю стала понятна идея. Это свечение — не частица пламени, бушующего в преисподней, а блик света, проникающий в жерло вулкана сверху, из другого, теплого, спокойного, озаренного солнцем мира. После этого Кораль уже сознательно смягчила краски по периметру картины так, чтобы взгляд наблюдателя, измученный блужданиями по бесконечным огненным лабиринтам в центре, мог немного отдохнуть и успокоиться, переместившись к любому из краев холста.
Через четыре часа после того, как был нанесен первый мазок, Кораль отошла на несколько шагов от мольберта, осмотрела результаты своих трудов и решила, что картину можно считать завершенной.
— Славно мы с тобой поработали, — сказала она с чувством внутреннего удовлетворения. — Не зря кисточками помахали. Неплохо получилось.
Кораль действительно понравилось собственное произведение. Она вытерла лицо, тяжело вздохнула и посмотрела на часы. Половина шестого утра. Сейчас женщина чувствовала себя намного лучше, чем накануне вечером. Ей казалось, что творчество действительно сумело очистить ее душу вне зависимости от того, хорошая получилась картина или плохая, удалось ли выразить те чувства, которые мучили ее. Сейчас это было не важно. В любом случае ночь прошла у мольберта явно не зря. Сумерки, окутывавшие сознание Кораль, постепенно рассеивались.
Она начала складывать кисти и краски, и вдруг у нее за спиной неожиданно раздался какой-то шорох. Она резко обернулась и внезапно увидела буквально в двух шагах за собой Николаса, сидевшего на углу какого-то ящика. С матерью, наконец-то обратившей на него внимание, он поздоровался безмолвно, одной лишь легкой робкой улыбкой. Кораль даже на мгновение зажмурилась, не зная, стоит ли верить своим глазам или же надо отнестись к увиденному как к галлюцинации, порожденной усталостью и переживаниями.
— Я вот зашел, смотрю, ты рисуешь. Я подумал и решил не отвлекать тебя, — негромко произнес он.
— Господи, сынок, как же ты меня напугал. Ты хоть знаешь, сколько времени?
Нико только пожал плечами, немного помолчал и сказал:
— Я просто долго не мог уснуть после всего, что случилось. Потом встал, вышел из комнаты, вдруг вижу — здесь свет горит. Я поднялся и стал смотреть, как ты рисуешь. — В голосе Николаса слышались несвойственные ему нотки искреннего уважения к таланту матери.