В общем, я не наблюдаю в нем никакой патологии, за исключением тех отклонений, что связаны лишь с моралью. В этом ребенке напрочь отсутствует система нравственных ограничений. Он, похоже, не способен испытывать угрызения совести за какие бы то ни было свои поступки.
Что же мы имеем? А вот что! У мальчика нет никакого желания проходить коррекцию поведения у психотерапевта. Он не стремится совершенствоваться как личность, зато всячески мечтает развить в себе талант и навык игры в шахматы. Кроме того, Нико хочется, чтобы я передал ему свои знания в этой области. Дух состязательности вполне вписывается в систему его ценностей, не ограниченных моральными запретами. С точки зрения этого ребенка, не победить — значит проиграть, не съесть — самому обернуться добычей. Вот почему мальчишка настойчиво просит меня записать его в клуб, помочь стать членом Федерации и поспособствовать тому, чтобы он как можно скорее смог участвовать в турнирах. Я для него — средство, которое он хочет использовать для достижения этой цели.
Остается рассчитывать, что мне удастся развить в нем внутреннее понимание некоторых ценностей, воспользовавшись для этого шахматными тренировками. Нет клинических доказательств того, что эта игра может иметь терапевтический эффект. Тем не менее я рассчитываю на определенные результаты. По крайней мере, этический кодекс шахматиста его явно заинтересовал. Может быть, через игру мне удастся привить ему чувство ответственности за свои поступки, научить достойно проигрывать и уважать противника. Нужно направить его враждебность ко всему окружающему в мирное русло — в стремление победить достойного соперника за шахматной доской. По-моему, в этом предварительном плане есть смысл. Я рассчитываю на определенный успех.
Главное — держаться подальше от Кораль. Никаких дополнительных контактов и по возможности беспристрастное, объективное отношение ко всему, что с ней связано. К сожалению, я появляюсь в их доме, не сумев оставить за порогом весь груз воспоминаний и эмоций. Положа руку на сердце, я не могу сказать, что веду свои занятия, находясь на абсолютно нейтральной позиции, избавившись от всякого рода субъективизма в оценке происходящего в этом доме. В трудах основателя психоанализа все это называется трансференциями и контратрансференциями.
Не хватало только, чтобы из этой ситуации я сделал фрейдистские выводы! А что? Все получилось бы более чем эффектно и убедительно. Нужно лишь предположить, что работа с Николасом является для меня сублимацией скрытой страсти к его матери.
В первое майское воскресенье Ла Моралеха просто утопала в цветочной пыльце. В воздухе пахло цветами, отовсюду доносилось щебетание птиц. Хулио пришлось заранее наглотаться антигистаминных препаратов, чтобы избежать приступа аллергии. Весна словно обезумела. Она обрушилась на Омедаса, набросилась на него сразу со всех сторон. Это преддверие лета чем-то напомнило Хулио злобных псов, облаивавших его из-за оград особняков, мимо которых он проходил. Казалось, откройся сейчас калитка, и каждая из этих зверюг с удовольствием разорвана бы его на куски.
На улицах здесь не было ни души. Время от времени где-то вдалеке проезжала машина, доносился едва слышный шум мотора, и кварталы вновь погружались в тишину. Несмотря на аккуратные сады, поддерживаемые в полном порядке, на чистоту проезжей части и тротуаров, этот район казался Хулио безвкусным, пошлым и подавляюще унылым. Даже здешняя чистота вызывала у него лишь отрицательные эмоции.
«Вот ведь чертовы чистоплюи! — промелькнуло у него в голове. — Даже окурка на улице не найдешь. А уж сами виллы — это просто кошмар какой-то».
Хулио казалось, что за ним из окон, как из бойниц, наблюдали тутошние обитатели. Они с явным подозрением следили за перемещениями чужака, проникшего в их не слишком гостеприимное царство. В этом районе вообще, похоже, не было принято ходить пешком. Даже к ближайшим соседям тут, кажется, ездили на машине. Каждый дом, любой участок словно запирался сам в себе. Один особняк от другого отделяло нечто большее, чем обычное расстояние, поддающееся измерению.
По улицам и проездам, делившим район на одинаковые кварталы, люди передвигались стремительно, как под обстрелом. Они ощущали себя в безопасности лишь под защитой оград, сигнализаций и злобных собак в саду. Неприкосновенность частной жизни в этих местах соблюдалась свято, почти как на кладбище. Никто не вмешивался в то, что происходило за соседской оградой.