Большинство этих особняков, похожих на замки, было построено совершенно безвкусно. Чего стоили только портики с колоннами да витражные окна-розетки, размерами подходящие скорее готическому собору.
К счастью, дом, в который он шел, был другим. Хотя бы в том, что касалось вкуса и чувства меры, жилище Кораль и Карлоса разительно отличалось от особняков соседей.
То, что началось почти случайно, то, что он посчитал простой возможностью неплохо подзаработать, используя свои профессиональные навыки, обернулось ключевым моментом всей его жизни. Все перевернулось с ног на голову в тот момент, когда Хулио выяснил, что его пациент является не только той самой причиной, по которой он когда-то потерял свою единственную любовь, но и поводом для того, чтобы снова встретиться с женщиной, любимой когда-то. В общем, символический круг замкнулся, и теперь Хулио уже не слишком верил в то, что сумеет вести это дело с подобающей профессионалу бесстрастностью и объективностью.
С другой стороны, он достаточно отчетливо осознавал, что этот бумеранг, якобы нагнавший его из прошлого, на самом деле был не более чем фикцией, ибо апеллировал не к живому, а к давно угасшему чувству. Он, Хулио, был уже не двадцатилетним студентом, а мужчиной тридцати пяти лет. Кораль Арсе тоже не осталась такой, какой он ее знал. Та женщина сохранилась лишь в его памяти и воображении. Она изменилась практически во всем.
«Теперь мы даже принадлежим к разным социальным группам. Зачем сегодня укорять ее или требовать каких-то объяснений, стоит ли ворошить былые обиды? Ну да, она меня бросила. Между прочим, никто и никогда не ограничивал ее в этом праве. Она ушла от меня, не объяснив причин. Но ведь и на это у нее было полное право. Мы ведь не подписывали никаких договоров, не клялись друг другу быть вместе до гроба, а в случае преждевременного расставания обеспечить друг другу комфортное, необидное прощание».
Хулио настойчиво убеждал себя в том, что его переживания и обиды — это редкая глупость, которую с точки зрения психологии можно отнести к мазохистским самобичеваниям. Кораль во всей этой ситуации тоже немало намучилась, очистилась через страдание и, если рассуждать объективно, вполне загладила свою вину перед ним. В общем, все это попахивало старым, пропыленным, покрытым плесенью шкафом.
Калитка оказалась открытой, и он вошел в сад. Его появления никто не заметил. Кораль играла с Дианой на лужайке рядом с большущим кукольным домиком. Хулио прислонился к стене и понаблюдал издали за этой трогательной картиной.
Мать вместе с дочерью увлеченно пели дуэтом детскую песенку:
— А теперь ты становишься птичкой! — воскликнула Кораль и хлопнула в ладоши.
Диана сделала ручки «клювиком» и изобразила птичку.
Кораль снова захлопала в ладоши и в такт хлопкам допела припев:
Куплет следовал за куплетом. Диана превращалась все в новых животных: в лягушку, в кошку и так далее. Кораль время от времени предлагала Нико присоединиться к игре. Тот сидел рядом с ними в плетеном кресле с компьютером на коленях и, казалось, даже порывался присоединиться к матери и сестре, но почему-то все не мог на это решиться. Кораль пропела очередной куплет и на этот раз предложила Диане превратиться в обезьянку.
Та застыла на месте с ошарашенным видом и заявила с явным протестом:
— А я не знаю, как показать обезьянку!
Неожиданно Нико вскочил с кресла, издал вопль, похожий на визг шимпанзе, чуть присел и запрыгал по лужайке, размахивая при этом руками, согнутыми в локтях. Не переставая ухать и верещать, он неожиданно вскочил на столик, стоявший в беседке, и сбросил с него тарелки и чашки, оставшиеся там после полдника.
Диана перепугалась, прижалась к матери и заплакала. У Хулио, по правде говоря, волосы встали дыбом. Мальчишка продолжал развлекаться в свое удовольствие, строя страшные рожи и издавая душераздирающие крики.
Наконец Кораль вышла из ступора и прокричала:
— Нико, хватит!
Как и следовало ожидать, реакции на эти слова не было никакой. Кораль не на шутку перепугалась, что Николас может действительно что-то натворить, не дай бог, ударить или укусить Диану.