— Пойми. Я не собираюсь устраивать разборки. Ясно? Нам просто нужно поговорить. Это важно. По крайней мере, так считает Деймон. Если ты не хочешь обсуждать это со мной, значит тебе все равно придется делать это с ним. — настойчиво разъяснила она, протягивая Гилберт небольшую красную папку, которую сама Елена совсем не заметила до этого момента в ее руках и продолжила игнорировать попытки Кэтрин вручить ей какие-то хранящиеся под темной обложкой бумаги.
— Я не понимаю о чем ты. Мне плевать на тебя и на то, что ты испытываешь к Деймону. Просто уйди отсюда.
— Боже, ну почему мне приходится иметь дело с такой тупой дурой? — устало закатив глаза, взмолилась Пирс и недовольно хмыкнула. — Знаешь, я и мои отношения с Деймоном тебя никак не касаются. Просто возьми эту гребаную папку и жди, когда он сам тебе все объяснит!
— Нет. Это ты забери гребаную папку и проваливай как можно быстрее прочь от меня и этого дома. — злостно прошипела Елена, едва сдерживая набухающие внутри эмоции, что с каждым новым блеском в игриво прищуренных глазках Кэтрин желали взорваться и выйти наружу несдерживаемым потоком яростной истерики и возмущения.
— А ведь у малышки Гилберт голосок прорезался… Давно ли ты перестала рыдать из-за всякой херни? Или у тебя психические припадки только через определенный промежуток времени вспыхивают? — словно провоцируя ее своими издевками, негромко и грубо выпалила Кэтрин, и Елена, совсем не зная, что было бы разумнее ей ответить, вопреки устремленным на нее сверкающим, демоническим, насмехающимся блеском темным глазам сохраняя спокойствие. Шатенка, шумно задышав, разнося этот тихий звук по пустому молчаливому пространству коридора, плотно сжала губы, пытаясь побороть внутри себя возродившуюся бурю загоревшихся чувств, и решительно дернула за дверную ручку, собираясь захлопнуть дверь перед самым носом ухмыляющейся Пирс, но не успела она издать шумный захлопывающийся грохот, как Кэтрин носком черных ботильонов быстро предотвратила закрытие. — Ты не подходишь для такой жизни, Еленочка. От тебя сплошные проблемы. Деймон знает, что делает. И было бы разумно наконец-то просто тебя бросить. Хотя бы для того, чтобы было на одну проблему меньше.
— Убирайся. — только и ответила Елена, с едва тлеющим достоинством выдержав на себе пристальный, изучающий взгляд Кэтрин. Тишина. Она прожгла каждую клеточку кожи на невольно задрожавшем теле Гилберт, и напряжение с каждой мгновенно пролетевшей секундой наращивало свою опасную плотность между девушками. И только легкий, совсем беззаботный и на удивление невинный смешок Пирс вывел Елену из странного оцепенения, возвращая ее в реальность и тем же временем выгоняя из мира собственных злорадствующих мыслей, которые вынуждали проговаривать про себя услышанное снова и снова. Серьезный разговор. Проблемы. Не та жизнь. Бросить. Всё вместе смешалось в ее голове, и все догадки, неслышные другим слова подобно однородной массе растворялись друг в друге. Кэтрин медленно развернулась и покинула крыльцо уверенными широкими шагами, будто оставляя за собой громоздкие следы, которые огромными шипами проростали вокруг двери и стоявшей около нее Елены, навечно заключая ее в этом мрачном доме и отдавая на расправу нещадным страхам и мыслям. Но на кухне послышался звук шипящего масла и звон металлической кастрюли, и Гилберт медленно вспоминала о том, что возле плиты ее по-прежнему ждет то ли фальшиво, то ли правдиво добрая женщина с невероятно грустными и такими же неоправданно добрыми глазами. Женщина, которая подарила жизнь самому близкому и нужному Елене человеку. Деймон. Такие глубокие и загадочные синие глаза. Такая простая и жестокая боль в них. Девушка чувствовала новое головокружение и легкие признаки тошноты, заставившие ее снова изменится в лице, подпустив к нему печаль и задумчивость.
Время, видимо, торопилось в аэропорт, боясь опоздать и навсегда потерять важную поездку, ведь другого объяснения для столь скоротечного дня и не существовало. Яркое солнце скрылось за сумрачным полотном вечереющего неба незаметно для красивых и всё-таки тоскливых карих глаз Елены, что весь день провела в суете и с искренним смехом на кухне вместе с Лили. Запланированные блюда были готовы, в огромной столовой их с Деймоном дома зажегся яркий свет хрустальной люстры, откинувшей свою тень на изысканно темные стены, круглый стол был переполнен посудой, а двое родных людей уже наслаждались дорогим и неповтримым вкусом элитного красного вина, с любопытством и неким недоверием оглядывая яркими пятнами лежащую на белоснежной скатерти еду. Вокруг царил только присущей всему словно нахмурившемуся дому мрак и взаимное молчание, поселившее в столовой неприятное неудобство, пропускающее исключительно тихий звук соприкасновение стеклянных бокалов с поверхностью стола.
— Всеми обожаемый Сальватор даже не соизволил явиться на ужин? — с ярко проглядывающими нотками сарказма произнес Джон, и его голос звучал с небольшой хрипотцой после долгого безмолвия. Изобель, разборчиво вглядываясь в тарелку и как можно аккуратнее ковыряя вилкой поджаренный стейк мяса, вновь надменно улыбнулась, при этом не проявляя ни единой эмоции.
— У него сегодня очень важные дела. — не слишком информативно пояснила Елена и с сомнением посмотрела на яркую красную жидкость в бокале на длинной ножке, отдав предпочтение простой воде в стакане рядом.
— Эти дела снова в короткой юбке и на шпильках? — насупив брови, суровым тоном проговорил Джон, подразумевая под своей фразой совсем не вопрос, а очередную колкость, внимание на которую Елена всё же не обратила и продолжила сохранять тишину. — Знаешь, я терпел слишком много твоих выходок. Я до сих пор не понимаю, почему этот ублюдок сошел тебе с рук.
— Джон, дорогой, перестань. Не сейчас. — мягким голосом сказала Изобель, вмешавшись в возмущенное возражение мужа и, получив от него неодобрение в грозно сверкнувших зрачках, покорно смолкла и с упреком покосилась на Елену.
— Я бы мог дать ему второй шанс на этом ужине, но он даже не появился. Думаю, что это судьбаносный знак. — ворчливо продолжил он. — Этот идиот, наверное, специально испытывает моё терпение. Немыслимо. Не пришел на семейный ужин своей девушки! Я не собираюсь терпеть такую наглость.
— Но наглостью, видимо, ты считаешь то, что он не пришел на ужин именно с тобой, а не с Еленой. Кажется, этот парень просто задел твое самолюбие. — вновь высказалась Изобель, едва заметно усмехнувшись собственным словам, но в очередной раз смиренно замолчала, и только Елена не была намерена положительно относится к безостановочной тираде отца.
— Хватит! В любом случае, это исключительно мои дела и дела Деймона. Тебя не должно это волновать. И к тому же, ты не имеешь никакого права его осуждать. Уж точно не тебе это делать… — вскипев и дойдя до предела своего терпения, что выражалось в поддельном умиротворении ее опущенного взгляда, возмутилась Гилберт и забастовочно отодвинула от себя тарелку, заставляя ее с глухим шорохом проскользить по столу и остановиться лишь тогда, когда в ту же секунду ее замирания раздался щелчок замочной скважины открывающейся двери. Изобель, желая показать полное равнодушие к назревающей между отцом и дочерью ссоре, сделала новый глоток темного вина и с любопытством, в котором было замешено пренебрежение, оглядела столовую, что близко подпустила к себе оттенки сумрачного вечера, угнетая своей темнотой. На несколько минут, что Елена провела в скрытой раздражительности, а Джон в ярко виднеющейся, вокруг снова расплылась тишь, и только еле слышный звук приближающихся усталых шагов мог ее потревожить.
— Вау. Семейка Аддамс в сборе. — в его серо-голубых глазах, пропитанных веселым воодушевлением, промелькнул теплый огонек озорства, что был направлен исключительно на насупившуюся фигуру Джона, который одним выражением лица мог дать понять окружающим о свирепом комке злости внутри него. Гилберт с неприкрытой ненавистью и кривой ухмылке наблюдал за подходящим к столу, а точнее к стулу Елены, Деймоном и громко кашлянул, стараясь унять буйный поток ярости в его венах, желающий выплеснуться прямиком на насмехающуюся игривость и фальшивую радость брюнета. Парень же, будто не понимая причины быстрой смены бледного оттенка лица Джона на багряно-красный, мило улыбнулся шатенке, дразня этим мужчину, и оперся ладонями на спинку ее стула, беглым и любопытным взглядом соблазнительно прищуренных и пылающих страстностью своей синей красоты глаз изучая разнообразие блюд на столе.