— Ничего не хочешь сказать? Мог бы проявить уважение и извиниться за опоздание. — стальным голосом пробурчал Джон, без сил даже поднять глаза на счастливое лицо брюнета с самодовольной улыбкой. Он представлялся перед Гилбертом в подобии хитрого дьяволенка, в чьем издевающимся взгляде горели маленькие адские костры, которые подогревали гнев внутри мужчины.
— Уважение? Да что ты, Джон. Оно счезло при нашей же первой встречи. Человека более низкого я никогда в жизни не встречал. — не теряя позитивного и совершенно легкого настроя в голосе, просто отозвался Деймон и потянулся за небольшой долькой апельсина, при этом нежно коснувшись ладонью другой руки плеча девушки, вынудив ее невольно улыбнуться и разрешить мурашкам быстро пробежаться по ее коже.
— Тогда посмотри в зеркало. — грубо ответил Джон, не терпя наглого напора молодого парня. Его колкость не прошла мимо ушей Сальваторе, который тихо усмехнулся и дал повод для панического выражения лица Изобель, которая уже была в предвкушении не менее резкого ответа.
— Это верно. Ведь по-твоему я забрал твою дочь в свое секс-рабство. Однако и после этого во мне еще тлели надежды на то, что я могу звать тебя на «Вы», но… Ты считаешь Елену шлюхой. Поэтому не заслуживаешь даже «ты». — сначала приложив дольку апельсина к чуть приоткрытым губам, что притянуло своей привлекательностью внимание застывшей Елены и унесло в неприличное русло мыслей, а потом отправив ее в рот, сказал Деймон и вновь улыбнулся. Но в этот раз это была не насмешка, а открытая ненависть, предупреждающая о своей опасности самым обезоруживающим способом.
— Это невыносимо! Какой-то молокосос будет мне хамить? — вытаращившись на шатенку, которая переглянулась с брюнетом, громко воскликнул Джон. — Я этого не потерплю, Елена. Ты возаращаешься домой. Хочешь ты этого или нет. Это не первый раз, когда этот ублюдок так развязано себя ведет. Достаточно. Мне хватило этого цирка.
— И ты самая главная в нем обезьянка. — язвительно бросил Деймон, и его голубые глаза снова сузились, выдавая глубоким оттенком своих зрачков нестерпимую неприязнь. Сальваторе, отдалившись от Елены, захватил со стола никем нетронутую бутылку виски и, напоследок посмотрев на почти выпускающего пар через ноздри Джона, ленивой походкой поплелся к коридору.
— Я с тобой не договорил! — сурово выкрикнул Гилберт. Изобель, выронив из рук вилку и зажмурившись от неожиданности услышать столь внезапный и громкий рык мужа, с испугом глянула на Елену, но та лишь подперла голову рукой и устало смотрела в пустоту, не желая даже хоть как-то замечать вновь и вновь повторяющуюся цепь отвратительных событий скандала, что назревал и набирал обороты при каждой встречи Деймона и ее отца, неготового принимать чью-то победу, силу, дерзость. Он не мог принять того, что кто-то может быть ближе к его дочери, чем он сам. Того, что в мире есть кто-то продуманее, смелее и моложе, чем он. Того, что кто-то сможет без страха и стеснения бросить ему вызов, наплевав на все, что могло охарактеризовать его главенство. Но вместе с этим Елена видела точную копию такой амбициозности и в самом Деймоне, что наотрез отказывался сдвинуть с самого высокого пьедестала собственное эго, разрешив кому-то еще быть лучшим. И это были две ужасные и непоборимые бури. Деймон и Джон. И когда они оба, которые считали себя никем не победимыми, встречались друг с другом, война или разрушение целого мира было неминуемо.
— Дорогой, прошу тебя, прекрати это. — почти шепотом пролепетала Изобель, и тон ее слов больше походил на молитву, и истинная боязнь гредущего проглядывала в испуганном блеске ее быстро моргающих глаз.
— Ты не можешь вот так взять и уйти прочь, нахамив мне. Либо отвечай за свои слова, либо приноси извинения. Ты не можешь свалить. — остановив грозностью своего нервозно звучащего голоса Деймона, Джон опять наградил парня исходившей от всего его тела злостью. Но Сальваторе, решив, что довольно-таки хорошо подогрел нервы и терпение Гилберта своим спокойствием и довольством, вернул себе серьезное лицо и лишь на секунду задержал полупрозрачный голубой взгляд на разочарованно наблюдающей за происходящим Елене, и что-то щелкнуло. Он сразу же ощутил как что-то ссаднящее, больное и неприятное кольнуло внутри при виде этого встревоженного грустно личика, заставив разум вычеркнуть раздражающее самодовольство, ликование и насмешки. Стало больно и от чего-то совсем мерзко. Она незаметно для других тяжело вздохнула, но ему удалось уловить это нешумное, горькое дыхание, чтобы затушить в себе так резко проснувшееся пламя, заинтересованное в ярости.
— Не могу? Постойте-ка… Где я? Ах точно… У себя дома. Приятного вечера. — поясничая, произнес Деймон, но последняя фраза его прозвучала с такой выразительной обидой и презрением, что Елена сразу же отвела взгляд от задумчивой пропасти перед собой и проводила его удаляющийся идеально темный силуэт, нелишенный элегантной грациозности.
— Я буду требовать, чтобы в течение месяца ты вернулась домой. Хватит. Детский сад давно прошел. Ты начнешь перевозить свои вещи. — четко разьяснил Джон, и девушка с удивлением и недоумением заглянула в его разгневанное лицо. — Если ты, не дай Бог, снова заупрямишься… Я не собираюсь потакать твоим капризам. Ты не останешься с этим клоуном в черном. Принимай решение. Либо немедленно ты переезжаешь обратно к нам, своим родителям, либо в этот дом прибудет наряд спецслужбы и силой вернет тебя. И я обещаю, Елена, этого поганого черта заберут под арест.
— Но папа это ведь… — быстро затораторила шатенка, пораженно округлив карие глаза. Однако Джон резко перебил ее.
— Я всё сказал.
— Наверное, нам лучше уйти. Спасибо за ужин, дочь. — словно мысленно прочитав мысли жены прежде, чем услышав ее тихие и будто пытающиеся подействовать на него успокаивающим эффектом слова, мужчина уже резко вышел из-за стола, с устрашающим грохотом задвинув за собой стул. Он, даже не оборачиваясь к Елене и не говоря ни слова, поспешно направился к выходу, и в столовой кроме возвратившегося молчания остались лишь переглядывающиеся с испугом между собой мать и дочь. И зависшая вместе с неудобством ситуации тишина вскоре была прервана тактичным кашлем Изобель. Она медленно поднялась со стула и аккуратно поправила юбку, с упреком посмотрев на дочь. Осуждение за позор. Призыв к признанию вины. Этот взгляд, обозначающий всё это, Елена знала слишком хорошо еще с самого раннего детства, когда она была совсем беззащитной и смиренной. Сейчас ей, как и раньше, по желанию матери следовало бы потупить глаза в пол и виновато извиниться за случившийся не впервые скандал, но Гилберт без намека на сожаление в упор смотрела на мать и не понимала как такое возможно. Как возможно быть всю жизнь рядом, называться матерью, стараться наградить ее подобающим воспитанием, но вечно быть чужой. Ее мама прямо сейчас стояла перед ней и излучала такое недовольство и отсутствие гордости за свою же дочь, что Елена едва ли сдержала крик отчаяния. Даже Лили, какой бы ужасной матерью она ни была для Деймона, будучи никем для Елены, стала душевным и добрым человеком, которому можно доверять. И от этого становилось грустно. Грустно, но не больно. Ведь боль могла бы быть лишь от того, что в жизни Елены не было самого дорогого — Деймона. И в ее мыслях вновь безумной вереницей закружились слова Кэтрин. Неужели он что-то скрывает? Пытается скрыть? Или, быть может, готовит что-то чересчур серьезное и ужасное для нее. Что бы это ни было, шатенка не собиралась показывать остальным то, насколько испуганным и печальным была дымка на ее чуть ли не плачущих беспричинно глазах.
— Мама, подожди. — взяв уже делающие быстрые шаги прочь женщину за руку, проговорила Елена, пытаясь остановить ее. Изобель действительно замерла на месте, заслышав оклик и почувствовав тепло родной руки, но явно была не заинтересована причиной этого. — Подожди. Я хотела с тобой поговорить. Точнее, мне просто необходимо с тобой поговорить…
— Елена, красавица моя, это может отложиться на другой день? Знаешь, сегодня был просто ужасный вечер и твой отец будет жутко злиться, если я сейчас задержусь. — мягко произнесла она и ее рука медленно выскользнула из ладони Елены, выпутавшись из ее хватки. Девушка с новой порцией растерянности смотрела на Изобель.