Она роковым образом втесалась в недоумка из параллельного класса. По неопытности девчонка совсем не знала, что делать с вселенским отчаянием, матери и подружкам сердечных тайн не доверяла, была совсем-совсем одинока. Когда же избранник отвернулся, отказал в ответных чувствах, отовсюду немедленно стал меркнуть свет, а под ногами и вправду зашаталась земля.
Под вопли и ругань давно так не пугавшихся родителей Рудик ошарашенно отрицал все обвинения в свой адрес, вяло отбиваясь от ремней отца с матерью, и мычал: «А чё она приставала?!». Был он безысходно туп и одновременно довольно пригож собою, что удивительно гармонично сочеталось в этом телёнке, должно быть ещё пахнущем мамкиным молоком. Однако намного ранее его созревшая тёлочка слишком откровенно и оттого пугающе рвалась к тому, о чём он как все мальчики-девственники по-настоящему даже думать побаивался. Только поэтому испугался тогда, вырвался, наорал похабщины и убежал.
А девчоночка-дурочка в накале безмозглого подросткового отчаяния немедленно покончила с собой и ничего теперь было не вернуть, не отыграть назад. Никто не повременил и не одумался. Всё состоялось внезапно, бесповоротно, так что виноватого не найти и днём с огнём.
Выпоротого как собаку Рудика отправили на передержку к бабушке в село. Осатаневшие от горя родители Есении рвали и метали, искали мести, мимо них даже проходить становилось страшно. Хоронили девочку как невесту, во всём белом. Всем домом оплакивали несостоявшуюся Джульетту, а описавшийся от страха Ромео в это время прятался на селе у бабки в погребе. Только через неделю смертоносный барашка стал выходить на поверхность и, оглядываясь по сторонам, кормить бегающих по двору цыплят.
Родители его, Григорий и Наталья, заняли глухую оборону одним тем, что ударились в ещё более беспробудное пьянство, непроницаемо отгородившее остальной мир. Впрочем, желающих к ним приближаться и до этого находилось мало, кроме соседок Ферузы и Лианы. Над двухкомнатным домиком, в котором проживал Рудик с родителями, да и над всем их кварталом никак не сносимой ветхой частной застройки словно бы сгустились тяжёлые тучи теперь вполне обоснованных подозрений и опасений. Облик копошащегося где-то далеко внизу человеческого сообщества, казалось, излучал волны сорвавшейся с привязи вселенской погибели. Любой кто с ним так или иначе свяжется, мог сразу считать себя приговорённым.
С момента гибели девочки Есении жизнь в обоих сообществах настолько притихла, что иногда казалось поголовно вымершей по обе стороны непреодолимого рифа, страшно разделившего людей - и в многоэтажках и в трущобах. В дни весенних праздников из распахнутых окон разнообразных людских жилищ, ни сверху, ни снизу больше не доносилось песен или иных звуков удалых застолий. Не звучала бравурная музыка, люди разговаривали тихо и крепко держали за руки своих пугающе быстро вырастающих деточек, что ещё эти чертенята, бывшие ангелочки, учудят было никому не ведомо. Не били барабаны, не ударяли звонкие литавры, не взвизгивали хмельные женщины, не орали разухабисто крепко поддавшие мужики. Лишь в обтянутых рабицей загонах приглушенно кудахтала и кукарекала мелкая птичья сволочь и кто-то благородно хрюкал в неприметных хлевах и полуподвальчиках. Совершенно другая страна неистребимым бурьяном пробивалась из-под того низу, иной народ, ставшая почти незнакомой противоположная цивилизация, утратившая последние признаки совместимости с кем бы то ни было. Даже вполне безобидные контакты с нею слишком часто грозили непоправимыми бедами и несчастьями.
По поводу своей собственной безопасности Наталья с мужем и подругами не беспокоились нисколько. Напротив, исподволь по-прежнему делали всё так, чтобы там, с верхних этажей, после гибели девочки Есении не теряли чувства самосохранения и не вынашивали никаких планов мести кому бы то ни было. Поскольку тогда мало никому не покажется. Война миров с участием нижних слоёв никогда не приводила и не может привести ни к чьей победе.
По завершении не то затянувшихся поминок, не то усиленных заливаний за воротник к затаившимся жителям трущоб, словно бы взамен погибшей отрочницы, каким-то образом вдруг прибавилась со стороны неописуемой красоты новая дивчина, явно постарше, но словно бы в качестве бередящего напоминания о только что произошедшей трагедии. Ею оказалась та самая роковая неудачница-медичка, только что успевшая получить иммунитет от бандитов в форме гипертравмы в свою нежную попу. Теперь вовсю гонимая и трепетная, словно лепесток в грозу. Будто Персефона, чудесно спасшаяся от мрачного супруга, владыки преисподней Аида, она выпала из прежнего, неистового - в ад потрёпанный, ослабленный. Транзитом из огня да в полымя. А что поделать?! Другой тут жизни не бывает.