Наталья не просила прощения у бывшей своей подопечной. Настолько изнемогла. Только хватало сил молить хоть о какой-то помощи. Последними её словами было: «Не знаю, что меня тогда толкнуло спасти тебя и увести из туалета в последний момент. Твои дружки и воздыхатели явно собирались тебя кончать. Просто в воздухе стояло такое, многие это почувствовали, что добром дело не кончится. Меня тогда что-то толкнуло изнутри: пока не поздно спаси девчонку, может быть, когда-нибудь и отблагодарит. Люси! Твой выход! Покажи класс! Спаси, как своего Мими спасала… Хотя, боюсь, поздно.
Больше ничего выговорить не получилось. Потом лишь клокотало к груди и ничего членораздельного, тем более осмысленного, выговорить бывшая Люсина спасительница не смогла. Может быть, лишь тогда она поняла, за что ей это всё прилетело. Последней наверно привиделась совсем другая куколка. Девочка Есения, вновь и вновь, словно в замедленном рапиде, падающая и падающая с карниза крыши соседской девятиэтажки.
Не сидел рядом с нею в последние минуты её верный собутыльник и муж Гришка. Он собирался крутить роман с новой дамой сердца, однако также и довольно быстро из-за всё того же ковида, косильщика люмпенов, сам приткнулся к вечности подмышку. Не видно было на горизонте и юного дебила, сыночка Рудика, который невольно стал причиной смерти несчастной девочки Есении. Впоследствии, после трагических кончин обоих родителей, Рудика забрала родная тётка в другой город и он там других девочек пытался столь же ненавязчиво спустить с других крыш, пока наверно не спустили его самого, поскольку о нём самом не доносилось больше ни слуху, ни духу.
Не находилось никого рядом с пребывающей в агонии Натальей, кроме немного растерянной красавицы врачихи, всё-таки обязанной ей своим спасением от ножа возлюбленного урода. Людмила Пирогова, похоронив затем свою странную старшую приятельницу, почувствовала, что прошёл очередной её поворотный момент. Она освобождалась от последних пут, буквально всю молодость сковывавших по рукам, ногам, мыслям и чувствам.
Словно последние оковы спали с самого её естества, словно панцырь, мешавшие всегда. Она расцвела как никогда в прошлом, да и в будущем тоже. На планёрках отделения и даже у главврача другие тётеньки медички иногда даже фотографировали чрезвычайно симпатичную молодую коллегу, а потом размещали полученные снимки по сетям, собирая лайки и восторженные комментарии. Кабы вот это всё запоздалое признание да перебросить на начало юности, чтобы до всех штормов успеть девочке самоутвердиться, поднять самооценку, чтобы устоять, чтобы не падать в рапиде со своей крыши. Чтоб никогда и близко не подпускать к себе бандитов с их ножами и коварными приставаниями. Чтобы не шарахаться потом к мутным сводням на передержку, не связываться ни с какими другими человеческими исчадиями, так и шастающими повсюду в поисках наживы.
В довершение заканчивающегося паттерна судьбоносных событий юности пришла весть из столицы, где в похожих-отхожих обстоятельствах, но явно нераскаянным умер от пневмонии, вызванной всё тем же санитаром леса «ковид-19», первый угонщик и беспардонный пользователь неопытной девичьей души Гаик Мартиросян или попросту Гайка, как его давно прозывали и Люсины мама с бабушкой. Ушёл насильник и разлучник в полное небытие, куда и должен был с самого начала провалиться, да сюжет его короткой и страшной судьбы для этого почему-то всё никак не доскладывался. Видимо и этот демон должен был выполнять на этом свете ещё какие-то обязательства. Только вот перед кем и какие?! Может быть, отчёт писал в преисподнюю – о проделанной работе?! Или курсовую сатане?!
Некому было отныне ломиться в Люсины окна, ломать об колено блуждающие призраки её девичьих надежд и мечт. Не стало истинного душегуба, некогда всецело владевшего неопытной девчонкой, ведущего её на поводке словно заводную, дрессированную куклу. Когда умирало это откровенно нехорошее существо, похожее на человека, наверняка и ему померещилась истина, за что конкретно прилетел такой немилосердный аккорд. За зверски растоптанную хрупкую Люсину юность он и получил заслуженное возмездие.