Из своей некогда крутой больнички Люси уволилась почти сразу. Перестала самоотверженно спасать сивых блаженных калек, всё равно всех не спасёшь, а на «спасибе», как оказалось, долго не протянешь. К тому же, чем больше кого спасаешь, тем больше желающих спастись отовсюду прибывает. Закон Ома, когда не все дома. А тогда есть ли смысл продолжать всю эту гуманитарку, до какого упора?! Не лучше ли поставить преграду в самом истоке столь неистовой прорвы безнадёжных дел?! Чтоб и не начинались вовсе. Или хотя бы в середине всех этих заведомо нескончаемых усилий, не имеющих никакого принципиального завершения?!
Бывшие коллеги вскоре потеряли её из виду. Она перестала переговариваться по скайпу даже с бывшими близкими подругами, Инной, Алиной и Яной, вместе с Люсей выстоявшими наиболее страшный, первый натиск пандемии коронавируса в заблокированном спецназом терапевтическом корпусе. Так Людмила порвала со своим прежним жалким существованием, которому и до этого знала цену, но которым раньше всё-таки гордилась и несла бремя врачевания по-гиппократовски высоко, с гордо поднятой головой. Сейчас она его попросту отбросила и забыла, что такое по жизни бывало. Нашла и оправдание этому. Мол, потому что там, в прошлом, её якобы никогда не ценили и никто доброго слова в сущности так и не сказал. Только сверкали завидущими глазками и ставили подножки.
Её старенький папа по инерции продолжал репетировать абитуриентов в медицинский. Однако теперь без прежнего надрывного фанатизма, обусловленного конечно же хронической нехваткой денежных средств. А тут та нехватка как-то внезапно закончилась. Вместе с Зоей, мамой Люси он спустился с неуютных, продуваемых блочных этажей. Стал жить в крепком и просторном загородном доме, куда по праздникам и на Новый год наведывались только теперь окончательно вошедшая в разум красавица дочка с до сих пор пугающе услужливым и подозрительно нежадным зятем.
Бывшая Люсико-джан как-либо работать бросила совсем. Поочерёдно сиживала во всяких шезлонгах возле моря. То на болгарских золотых песках, то на турецких серебряных. Придраться в её поистине баснословном счастье было абсолютно не к чему, что народ опять немного пугало, но потом быстро забывалось, словно кошмарный сон, о котором нельзя слишком долго помнить, иначе и помереть можно.
Понятно, что её феноменальному под занавес жизненному рывку никто на родине не радовался, но со временем и особо не обсуждал, ограничиваясь завидущими эпитетами, вроде смачного шипения из-за угла: «Люська – золотая писька!». Лишь поначалу ошеломляющее чужое счастье казалось диким и нестерпимым, но потом и оно немного притерпелось, а потом рассосалось. И не к такому горю люди привыкают. Дольше всех помнили и судачили об этом бабушки на скамейках возле подъездов и даже их собственные проснувшиеся дедушки. Только теперь все с удивлением узнали, что их возмутительная соседка была, оказывается, ещё и высококлассным терапевтом, и зря её в подъезде погоняли разными нехорошими словами.
Общая тональность, рефрен новых бабулькиных высказываний также не отличался оригинальностью – мол, бывает, и оголтелые красавицы удачливо выходят замуж, конечно, крайне редко, зато как видно убийственно метко. В данном отдельно взятом случае бабуси сочли, что всё такое произошло с Люсей лишь после того, как её перестала мучить и колбасить собственная неземная красота. Едва начала по-настоящему стареть и дурнеть, как тут же стала человеком. Сразу после того, как перестала выгадывать себе цену и стараться не прогадать в каждом отдельно подворачивающемся случае. Но тут каждая бабка судила по себе. Это уж как водится.