Мы вошли в тоннель, неспешно зашагав по нему.
Тоннели московского метро, если вы никогда не бывали в них без поезда и без толпы, производят особое впечатление. Это не просто трубы в земле. Это чугунные тюбинги, состыкованные в кольца, и каждое кольцо чуть отличается от соседнего, потому что время и давление грунта работают по-своему на каждом участке. Кое-где тюбинги покрыты серой краской, кое-где голый чугун, тускло поблёскивающий в свете фонаря. По своду змеятся кабели в рифлёных оболочках. Силовые, сигнальные, связные, десятки жил, стянутых скобами. С потолка местами сочится влага. Не ручьями, конечно, а медленными каплями, которые собираются в подвешенных желобках и стекают вниз с негромким, неритмичным плеском. Под ногами шпалы, деревянные на старых участках, бетонные на новых, а между ними щебёнка, мелкий битый гранит, который хрустит под подошвами с таким звуком, будто идёшь по рассыпанному сахару.
Фонарь выхватывал метров пятнадцать вперёд, а вот дальше луч терялся, рассеивался, и тьма начиналась не стеной, а постепенно, словно затягивала пространство мягкой чёрной тканью. Позади тоже темнота, только уже пройденная, знакомая, а потому менее тревожная.
Митрич шёл впереди, сверяясь с пикетными отметками на стенах. Жёлтые цифры на чёрном фоне, каждые сто метров. Он записывал в планшет состояние пути, рельсовые стыки, крепления, отмечал места, где просочилась вода. Я шёл чуть позади и левее, светил на контактный рельс, проверял изоляторы и защитные кожухи. Работа монотонная, почти медитативная, и именно поэтому ночью в тоннеле мозг начинает выделывать фокусы. Когда руки заняты привычным, а глаза цепляются только за тесный круг фонарного света. Воображение заполняет всё остальное.
— Митрич, — позвал я, когда мы прошли примерно четвёртый пикет. — Ты вот двадцать с лишним лет тут. Не надоело?
— А куда ты предлагаешь идти? — отозвался он, не оборачиваясь.
Голос его, чуть хрипловатый от многолетнего курения, гулко катился по тоннелю.
— В такси? Курьером? Мне полтинник, Вась. Кому я нахрен нужен наверху? А тут пенсия льготная, стаж, выслуга. Ещё пять лет дотяну и буду на даче помидоры сажать.
— А скучно не бывает?
— Скучно, это когда делать нечего. А мне всегда есть чем заняться. Вон, видишь, стык разошёлся на полтора миллиметра. Записывай.
Я отметил стык и присел, чтобы осмотреть болты крепления. Фонарь при наклоне скользнул лучом по стене, и тень от моей фигуры метнулась по тюбингам, исказившись, вытянувшись, как будто у меня за спиной стоял кто-то очень высокий и очень худой. Я дёрнулся, выпрямился. Тень, разумеется, тоже, и снова стала моей собственной.
— Чего дёргаешься? — спросил Митрич.
— Тень показалась.
— Тебе тут ещё не то покажется. Тоннель, он такой. Привыкай.
Митрич похлопал меня по плечу, тяжело, по-отцовски.
— В первый год у всех так, — добавил он. — Я в восемьдесят девятом, помню, на перегоне между «Тургеневской» и «Чистыми прудами» увидел женщину. Стоит в нише, в платье белом, смотрит на меня. Я чуть не обделался, честно. Подошёл, а это труба в изоляции и сверху тряпка висит. Мозг дорисовывает то, чего нет, Вася. Особенно ночью, особенно под землёй.
Мы пошли дальше. Где-то впереди, метрах в ста или двухстах, капала вода, и звук этот, увеличенный акустикой тоннеля, напоминал метроном. Кап. Кап. Кап. Между каплями ровные промежутки, секунды полторы, и в этих промежутках иногда проскальзывало что-то ещё. Не звук, а скорее его предчувствие. Как будто кто-то набирал воздух для вдоха, но так и не вдыхал.
Я остановился.
— Митрич.
— Чего?
— Слышишь?
Он тоже остановился. Постоял, склонив голову набок, как делают люди с ослабленным слухом на одно ухо.
— Капает. Запиши координату, пускай гидроизоляцию посмотрят.
— Нет, не капли. Между каплями. Как будто…
Я не смог подобрать слова и замолчал. Напарник смотрел на меня, и в свете его фонаря, направленного чуть в сторону, лицо его казалось плоским, как гипсовая маска.
— Вася, ты поменьше слушай, побольше записывай. Тоннель дышит, трубы гудят, грунт садится. Тут звуков больше, чем на рынке в субботу. Пойдём.
Я кивнул и двинулся за ним. Но следующие несколько минут ловил себя на том, что шагаю чуть быстрее обычного, и плечи мои приподняты, и я то и дело кошу взглядом через левое плечо, в темноту, которая тянулась позади нас. Потому что мне казалось, что из этой темноты на меня смотрят.