Да, ощущение чужого взгляда в тоннеле, вещь довольно обычная. Об этом предупреждают на вводном инструктаже, не прямо, конечно, не словами «в тоннелях водится нечто», а мягче. Говорят, что в замкнутом пространстве при слабом освещении психика может генерировать ложные сигналы. А также говорят, что если почувствуете что-то странное, остановитесь, глубоко вдохните, сверьтесь с обстановкой. Говорят, работайте в паре и не отходите друг от друга далеко.
Я дышал, сверялся, не отходил. Но ощущение не уходило. Дурное чувство, паскудное. Мысли вновь и вновь возвращались к этому, как бы я не отвлекался.
На шестом пикете я впервые услышал шаги. Не наши. Наши я знал. Тяжёлый, чуть шаркающий шаг Митрича, который слегка косолапил при ходьбе, и мой собственный, более лёгкий, с коротким стуком каблука по бетону шпалы. А эти шаги доносились сзади, метрах в тридцати или сорока, и звучали иначе, мягче, аккуратнее, как будто человек старался ступать в такт с нами, но не вполне попадал в ритм.
Я обернулся и направил фонарь назад. Луч прорезал темноту, высветил рельсы, уходящие во мрак. Кабели на стенах, мутное пятно влаги на полу. Никого. Тоннель пуст, насколько хватало света.
Шаги тут же прекратились, будто почувствовал кто-то там, что на него обратили внимание. Он затаился, принялся ждать.
«Бррр. Что за бред. Лезут же в голову такие мысли».
— Опять? — остановился Митрич, заметив, что я отстал.
— Шаги. Сзади.
Он направил свой фонарь в ту же сторону. Пустота.
— Эхо, Вася. Наши шаги от стен отскакивают. В тоннеле акустика, сам знаешь, кривая.
— Я знаю, как звучит эхо. Это не эхо. Ритм другой.
Напарник вздохнул, тяжко, с хрипотцой, как вздыхает человек, которому приходится объяснять очевидное.
— Слушай, парень. Я тут два десятка лет хожу. И шаги слышал, и голоса, и один раз, клянусь, музыку. Вальс какой-то. Знаешь, что это оказалось? Вентиляция. Воздух через решётки шёл, и резонанс давал такой, что хоть танцуй. Расслабься.
Он отвернулся и зашагал дальше. Я постоял ещё секунду, вглядываясь в тоннель за спиной. Тьма стояла там глухая, непроницаемая, и мне на мгновение почудилось, что в самой границе видимости, там, где свет фонаря истончался до рыжего марева, что-то шевельнулось. Не фигура, не тень, а скорее лёгкое сгущение воздуха, как бывает над раскалённым асфальтом летом. Мираж. Ничего.
Я выдохнул и поспешил за Митричем.
«Действительно. Скорее всего, просто воображение».
Но шаги вернулись через минуту. Тихие, осторожные, повторяющие наш маршрут где-то далеко позади. Я больше не оборачивался, только сжимал рукоять фонаря чуть крепче обычного и чувствовал, как пот проступает на ладони, несмотря на прохладу тоннеля. Около четырнадцати градусов, круглый год, в любую погоду наверху. Четырнадцать градусов и восемьдесят процентов влажности. Идеальная среда для бетона. Странная среда для человека.
Следующие двадцать минут прошли в рабочем молчании. Митрич записывал, я проверял, и оба мы делали вид, что ничего необычного не происходит. Но я заметил одну деталь, что Митрич перестал насвистывать. Обычно он негромко, фальшиво мурлыкал себе под нос, какие-то обрывки песен из восьмидесятых, неузнаваемые, переработанные его собственной тональной глухотой. В эту ночь он молчал. И шёл, пожалуй, чуть быстрее обычного.
Станция «Алексеевская» встретила нас тем особенным покоем, который бывает только на пустых подземных платформах глубокой ночью. Дежурное освещение превращало знакомое пространство в декорацию к чему-то нездешнему. Мраморный пол, обычно затоптанный тысячами ног, блестел чисто, влажно, после уборки, и в нём отражались неоновые трубки под потолком, те немногие, что оставались включёнными. Свет от них падал неровно, зеленовато, и тени от колонн ложились по полу параллельными полосами, напоминая рёбра какого-то огромного существа, внутри которого мы стояли.
Мы поднялись на платформу по служебной лесенке в торце. Митрич первым делом присел на скамейку и принялся разминать колено, покряхтывая.
— Перекур, — объявил он. — И в сортир надо. Где тут у них он?
— В конце платформы, за служебной дверью.
— А, точно. Подожди здесь, я быстро.
Он встал, бросил планшет мне на колени и зашагал по платформе, грузно переваливаясь, и его шаги, тяжёлые, увесистые, отдавались в пустом пространстве как удары маятника. Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился за колоннами в дальнем конце станции. Хлопнула служебная дверь, и снова наступила тишина. Я остался один.