Какое-то время я сидел на скамейке, положив оба планшета рядом, и рассматривал станцию. Странное это чувство, сидеть на платформе, где днём не протолкнуться, и знать, что ты единственный живой человек на весь подземный зал. Вестибюли заперты. Эскалаторы стоят, замершие на полушаге, и их гребёнки наверху похожи на оскаленные зубы. Рекламные щиты тёмные. Электронные табло над путями отключены. Даже камеры наблюдения, красные огоньки которых обычно поблёскивают в углах, казались мертвее обычного.
Я задумался. Точнее, думал ни о чём конкретном. О завтрашнем выходном, о том, что надо перезвонить матери, так как она оставляла голосовое, а я не прослушал. О том, что в общежитии опять потекла труба в душевой, а комендант отмазывается и говорит, что это не его зона ответственности. Мысли текли лениво, вяло, и я немного расслабился, потому что станция, пусть и пустая, ощущалась безопаснее тоннеля. Здесь пространство, воздух, свет. Здесь не давят стены.
Я не заметил, когда появился мой напарник. Просто в какой-то момент поднял глаза, и Митрич стоял передо мной. Метрах в пяти, у края платформы, руки вдоль тела. Стоял ровно, прямо, и смотрел на меня.
— Быстро ты, — проговорил я.
Он не ответил, продолжая стоять, и что-то в его позе показалось мне странным, но я не мог сразу ухватить, что именно. Только потом, восстанавливая ту ночь в памяти, я понял, что Митрич никогда не стоял прямо. Он всегда чуть сутулился, перенося свой вес на правую ногу. Левое плечо чуть выше правого. Привычка, въевшаяся в тело за десятилетия. А эта фигура стояла идеально ровно, как столб. Но в тот момент я не обратил на это внимания.
— Сортир нормальный? — спросил я, просто чтобы что-то спросить.
Он чуть повернул голову, как будто прислушиваясь к моим словам, и ответил не сразу. Пауза длилась секунды три, может четыре.
— Нормальный, — произнёс он.
Голос его звучал правильно. Тот же тембр, та же хрипотца. Но интонация вышла плоской, лишённой привычных митричевских модуляций. Он говорил «нормальный» так, как читают вслух незнакомое слово на чужом языке, правильно произнося звуки, но не вкладывая в них значения.
— Ну, пошли тогда, — сказал я и потянулся за планшетами.
— Пошли, — повторил он.
Но не двинулся с места. Продолжал стоять у края платформы и смотреть на меня. Лицо его в дежурном освещении выглядело привычно, те же мелкие глаза, тот же круглый подбородок, та же двухдневная седоватая щетина. Всё на месте. И всё-таки что-то было не так.
Я встал. Подошёл к нему ближе, на расстояние вытянутой руки, и вгляделся. Он не моргал. Смотрел на меня, и я вдруг осознал, что за всё время, пока мы разговаривали, он ни разу не моргнул. Глаза раскрыты чуть шире обычного, и зрачки зафиксированы на мне, как объективы камер.
— Митрич, ты в порядке?
— В порядке, — повторил он мои слова.
Не ответил на вопрос, а именно повторил, как эхо.
— В порядке.
Тревога поднялась откуда-то из живота, тёплая, вязкая, незнакомая. Не страх ещё, а его предвестник. Как гул перед поездом, когда состав ещё далеко, но рельсы уже начинают петь.
— Что случилось? Тебе плохо? Давление?
Он склонил голову набок. Медленно, плавно, градусов на двадцать, и этот жест выглядел неорганично, механически, как будто шея поворачивалась на шарнире.
— Давление, — проговорил он.
Я всмотрелся в его глаза. Зрачки не сужались и не расширялись, а просто замерли в одном положении, словно нарисованные. И ещё одна деталь добралась до моего сознания с запозданием. Его грудь не двигалась. Он не дышал. Жилет, накинутый поверх тёмно-синей куртки, висел неподвижно. Ни единого колебания ткани, которое выдавало бы вдох или выдох. Фигура стояла передо мной, как манекен, как безупречно слепленная кукла, и воздух вокруг неё ощущался неправильным, слишком плотным, слишком неподвижным, словно пространство вокруг этого тела затвердело.
— Митрич, блин, ты меня пугаешь. Тебе «скорую» вызвать? Рация…
— Рация, — вновь повторил он.
Я отступил на шаг. Что-то внутри меня, что-то абсолютное, не связанное ни с логикой, ни с опытом, включило сигнал тревоги. Каждый волосок на голове встал дыбом. Кожа на затылке стянулась, как от холода, хотя мне не было холодно.
— Кто ты? — вырвалось у меня.