Глупый вопрос. Абсурдный вопрос. Передо мной стоял мой напарник, в его одежде, с его лицом, с его голосом. И всё же я спросил.
Он стоял, смотрел, и тут его лицо дёрнулось. Не мимическое движение, а именно дёрнулось, как изображение на экране с плохим сигналом. Левый угол рта пополз вверх, формируя что-то вроде улыбки, но правая половина лица оставалась неподвижной, и эта кривая, расколотая гримаса ничем не напоминала человеческое выражение.
— Бежать, — произнёс он вдруг.
Голос изменился, стал выше, напряжённее, и слово прозвучало не как ответ, а как команда, обращённая к самому себе.
— Нужно бежать.
И он побежал.
То, что произошло дальше, я мысленно вижу до сих пор с отчётливостью, которая не тускнеет. Фигура, которую я принимал за Митрича, развернулась и бросилась к краю платформы. Спрыгнула на путь, метр с небольшим высоты, но приземлилась странно, не согнув колени, а выпрямившись, как подброшенная пружиной, и понеслась в тоннель.
Бег выглядел чудовищно нелепо. Голова откинута назад, запрокинута так, что затылок почти касался спины, и лицо, глядящее на потолок, скалилось в свете дежурных ламп. Ноги взлетали невозможно высоко. Колени чуть ли не ударяли в грудь при каждом шаге. Нелепая, дёрганая пародия на бег, как будто кто-то, никогда не видевший бегущего человека, пытался воспроизвести это действие по описанию. Руки болтались, раскачиваясь с неестественной амплитудой. Локти разведены в стороны, ладони мотались, как тряпичные, и вся фигура целиком выглядела ломаной, расшатанной, составленной из неправильно подогнанных деталей.
Звук его шагов, дробный, частый, гулко отдавался в жерле тоннеля и таял где-то в глубине.
«Что, нахрен, происходит?»
Я стоял на платформе и смотрел. Рот открыт, фонарь в опущенной руке, луч упирается в пол. Ноги, ватные, плохо слушались. Голос не шёл. Несколько секунд я просто стоял и смотрел, как эта нелепая, жуткая фигура убегает прочь, мелькая локтями и коленями, и скрывается в темноте тоннеля.
И ещё деталь, которую я заметил в последний момент, прежде чем тьма поглотила силуэт. Фигура уменьшалась неправильно. Когда человек убегает вдаль, он становится меньше пропорционально, равномерно. А эта фигура словно складывалась, сминалась, как бумажный лист, который кто-то комкает. Контуры теряли очертания, плечи втягивались в корпус, голова опускалась, и в последнем проблеске фонарного света мне показалось, что по тоннелю движется уже не человекоподобная фигура, а нечто бесформенное, тёмное, прижимающееся к стене, как огромная, текучая клякса.
Потом фигура окончательно исчезла. Стук шагов затих. Тишина вернулась, и она ощущалась теперь иначе, звонкая, хрупкая, как стекло, по которому пошла трещина.
— Митрич! — заорал я.
Голос сорвался, и крик вышел тонким, мальчишеским, испуганным.
— Митрич! Что с тобой? Стой!
Эхо подхватило его имя, исковеркало, раскидало по тоннелю обрывками: «… рич… ой… ич…» И умолкло.
Я тяжело дышал, ладони вспотели, и фонарь в руке ходил ходуном. Подумал: инсульт. Бывает. Человек начинает вести себя неадекватно, теряет контроль. Нужно вызвать помощь, нужно…
— Вася?
Неожиданный голос раздался за спиной. Я развернулся так резко, что чуть не упал, запутавшись в собственных ногах. Фонарь рванул лучом по колоннам, по стенам, по потолку.
Митрич стоял в дальнем конце платформы, у служебной двери. Дверь за его спиной ещё покачивалась на петлях. Он смотрел на меня с выражением искреннего недоумения. Брови подняты, рот приоткрыт.
— Ты чего орёшь? — спросил он. — Весь метрополитен перебудишь.
Настоящий Митрич. Сутулый, с опущенным левым плечом, с привычным прищуром. Живой, нормальный, человеческий. Он подошёл ко мне, и его шаги звучали правильно, знакомо, и тело двигалось правильно, с лёгкой хромотой на левую ногу, которая появлялась у него после долгого сидения.
— Митрич, — выдохнул я дрогнувшим голосом. — Ты… ты в туалете? Всё время?
— А где мне ещё быть? — нахмурился он. — Живот что-то прихватило, задержался чуток. А что случилось? Ты белый как смерть.
Я схватил его за руку. Он вздрогнул от неожиданности, рука у него тёплая, живая, с выступающими венами на тыльной стороне, и я держал её, как утопающий держит канат.
— Тут… Только что… Ты стоял здесь. То есть, не ты. Кто-то. Выглядел как ты. Говорил твоим голосом. А потом спрыгнул на путь и побежал в тоннель. Быстро. Очень быстро.