— Это плохая идея. Обычно в фильмах…
— То в фильмах, а у нас не кино, — перебил он меня.
Мы спустились на путь. Митрич впереди, я за ним, на расстоянии вытянутой руки. Лучи наших фонарей скрестились перед нами и упёрлись в глотку тоннеля.
Тоннель выглядел так же, как час назад, когда мы по нему шли. Те же тюбинги, те же кабели, те же жёлтые пикетные отметки. Те же капли, падающие с потолка. Ничего нового. Ничего необычного.
И всё-таки он изменился. Я не мог сказать, что именно стало другим, но ощущение пространства сдвинулось. Тоннель казался у́же, чем раньше, и длиннее, и стены как будто чуть-чуть сдвинулись. Не физически, а ментально, в восприятии. Как будто кто-то взял знакомую картину и перерисовал её заново, точно, скрупулёзно, но с микроскопическими ошибками, которые глаз фиксирует, а мозг не может описать.
— Митрич, — позвал я шёпотом.
— Чего?
— Как думаешь, что это? Бомж? Может, кто-то забрался?
— Бомж так не орёт. Да и откуда ему тут взяться. Решётки на вентшахтах, двери под замком.
— А если из перехода? Через аварийный выход?
— Они опечатаны. Нет, Вася, это не бомж.
— А кто тогда?
Он не ответил. Мы прошли ещё метров тридцать, и тут я почувствовал запах. Тоннели пахнут специфически. Этакая смесь машинного масла, бетонной пыли, резины и той особенной затхлости, которую даёт застоявшийся подземный воздух. К этому набору прибавилось что-то новое. Тяжёлый, плотный, слегка сладковатый запах, похожий на запах мокрой шерсти. Органический, живой, чужой в мире бетона и чугуна.
— Чуешь? — спросил Митрич.
— Чую.
— Зверь какой-нибудь? Собака?
— Откуда тут собака?
— Откуда тут что угодно, Вася. Откуда тут тот, кто бежал по путям с моей рожей.
Мы остановились. Митрич повёл фонарём медленно, слева направо, прочёсывая стены. Ничего. Пустые ниши в тюбинговой обделке, кабельные полки, водоотводные лотки. Всё штатно. И тогда из темноты внезапно раздался мой собственный голос.
Я замер. Мышцы окаменели, и фонарь в руке остановился, и луч упёрся в стену, и я стоял, не дыша, потому что из глубины тоннеля, откуда-то метрах в пятидесяти впереди, из непроглядной, непробиваемой фонарём тьмы, донеслось:
— Митрич, ты в порядке?
Мой голос. Мой тембр, мои интонации, моя манера чуть повышать тон в конце вопросительного предложения. Точная копия. Если бы я услышал эту запись на диктофоне, не отличил бы от собственной речи. Фраза, которую я произносил минут двадцать назад, на станции, когда обращался к тому, кого принял за Митрича.
— Матерь Божья, — прошептал напарник.
Митрич попятился, упёршись спиной в стену тоннеля. Фонарь в его руке дрожал, и луч прыгал по рельсам, по своду, выхватывая из темноты обрывки пространства. Я стоял рядом и чувствовал, как прижимается его плечо к моему. Запах мокрой шерсти стал сильнее, гуще, и к нему примешалось что-то кислое, тошнотворное, похожее на запах окислившегося металла.
И сразу, без паузы, без перехода, из той же точки в темноте раздался голос Митрича:
— Эхо, Вася. Наши шаги от стен отскакивают. В тоннеле акустика, сам знаешь, кривая.
Его голос. Его хрипотца, его интонационный рисунок, его привычка чуть растягивать гласные в длинных словах. Фраза, сказанная сорок минут назад, когда мы шли по перегону. Слово в слово, звук в звук.
Тишина. Капли. Наше дыхание. И снова:
— Вася?
Голос Митрича. Мягкий, удивлённый. Так он позвал меня на станции, когда вышел из туалета.
— Уходим, — выдавил Митрич. — Сейчас. Быстро.
Я не спорил. Мы развернулись и пошли обратно, к станции, и оба старались не бежать, потому что бег означал панику, а паника в тоннеле может убить вернее любого зверя. Споткнёшься о рельс, упадёшь, расшибёшь голову о шпалу. Или забудешь, где проходит контактный рельс, хотя он обесточен, но привычка, намертво вбитая инструктажем, не позволяла к нему приближаться.
Шли быстро. Почти бегом, но не бегом. Фонари прыгали перед нами, и тени метались по стенам, и тюбинги мелькали, как рёбра, как рёбра чего-то, внутри чего мы находились. Мне даже не хотелось представлять, если бы я в такой ситуации оказался в одиночестве. Страх и безумие.
Один раз Митрич споткнулся о шпалу и выругался сквозь зубы, коротко, зло. Я подхватил его за локоть, и мы пошли дальше, и больше не разъединялись, держась друг за друга, как дети, потерявшиеся в лесу. Мне казалось, что стены тоннеля медленно, незаметно сжимаются, что потолок стал ниже, что пространство вокруг нас уплотняется, как будто тоннель переваривает нас, проталкивая через себя перистальтическим движением.