А за спиной слышались шаги. Не скрываясь, не прячась. Мерные, ровные шаги, метрах в тридцати позади. Хруст щебёнки. Стук подошв о бетон. Ритм не совпадал с нашим, как и раньше, чуть сбитый, чуть замедленный, будто тот, кто шёл за нами, не спешил. Не догонял. Просто следовал.
Я обернулся на ходу. Фонарь метнул луч назад. Пустота. Рельсы, стены, тьма. Никого. Шаги не прекратились.
— Не оглядывайся, — бросил Митрич сквозь зубы. — Иди. Просто иди.
Мы шли. Шаги двигались за нами. И время от времени из темноты доносились обрывки наших фраз, произнесённые нашими голосами. Слова вырывались из контекста, перемешивались, как будто кто-то перебирал записи и проигрывал случайные фрагменты.
— Записывай, — раздался мой голос, деловито, ровно.
Тишина.
— Помидоры сажать, — это уже голос Митрича, с его смешком.
Тишина.
— Кто ты? — вновь мой голос, сорванный, испуганный.
Фраза, которую я бросил фальшивому Митричу на станции.
Пауза. Капли. А потом мой голос повторился снова, но медленнее, растянуто, как замедленная запись, и каждый звук длился дольше, чем должен, и между звуками проступало что-то ещё, какой-то посторонний шум, скрежещущий, тихий, будто сам воздух в тоннеле тёрся о стены.
— Ктооо тыыы…
Слова расползались, деформировались, как лица в кривом зеркале, и в этом растянутом повторении было что-то непристойно интимное, как будто существо пробовало мою речь на вкус, перекатывало слоги, запоминало текстуру каждого звука.
— Бежать.
Тишина.
— Бежать.
Голос, который звучал как митричевский, но не совсем, с той же плоской, нечеловеческой интонацией, которую я слышал на станции.
— Нужно бежать.
И снова шаги, ровные, неторопливые, сопровождающие нас, как тень сопровождает фонарь.
Мы вышли на станцию мокрые от пота. Митрич, тяжело дыша, подтянулся на руках, перевалился через край платформы и лёг на спину, глядя в потолок. Грудь его ходила ходуном. Я влез следом и сел рядом, прижавшись спиной к колонне. Ноги дрожали.
Я посмотрел на свои руки. Они тряслись мелкой дрожью, и я не мог её унять, как ни сжимал кулаки. Пальцы онемели, словно я просидел на морозе несколько часов. Рядом Митрич хрипло, с присвистом втягивал воздух, и его лицо блестело от пота, хотя на станции было прохладно. Мы оба выглядели так, словно пробежали марафон, а не прошли несколько сотен метров по тоннелю.
Шаги стихли. Тоннель за нами молчал, и из его черноты больше не доносилось ни звука. Только капли, далёкие, ритмичные, как будто ничего не произошло.
— Митрич.
— Чего.
— Оно нас не преследовало. Оно просто шло следом.
— Знаю.
— Если бы хотело догнать, догнало бы.
— Знаю, Вася. Заткнись на минуту.
Он лежал, дыша сквозь зубы, потом сел, достал сигареты, прикурив с третьей попытки. Руки мелко дрожали, и он не пытался это скрыть.
— Я двадцать три года тут, — проговорил он, выпуская дым. — Двадцать три года. Слышал много. Рассказов, баек, «страшилок для молодых». Про крыс-мутантов, про призраков метростроевцев, про чёрного машиниста. Бред собачий, думал я. Всему есть объяснение. А сейчас я лежу на мраморном полу «Алексеевской» и слышал, как кто-то в тоннеле говорил моим голосом.
Он затянулся, и кончик сигареты осветил его лицо снизу, превратив привычные черты в незнакомую маску из тёмных впадин и оранжевых бликов.
— Нужно доложить, — сказал я.
— Кому? Диспетчеру? Скажешь, что существо в тоннеле копирует голоса? Тебя на психиатрическое направят. И меня заодно.
— Но ведь…
— Ничего мы не будем говорить. Допишем отчёт, закроем смену. А потом я подумаю.
Он встал, отряхнул куртку и подобрал планшет.
— Нам ещё обратный путь по левому.
— Ты серьёзно? Ты хочешь туда вернуться?
Митрич посмотрел на меня долго, тяжело.
— А что ты предлагаешь? Бросить маршрут? Написать в журнале «не прошли, испугались»? Нас обоих уволят.
Я молчал. Он прав. Невозможно объяснить, почему два взрослых мужика, оба в здравом уме, отказались от обхода. Какую причину указать?