— Откуда такие замечательные апельсины?
— Из Испании. Помогаем испанским товарищам, и им сладко и нам, — сострил продавец.
"С паршивой овцы хоть шерсти клок", подумала я и купила целый ящик апельсин, пятьдесят штук!
С елкой одно неудобство. Я и Сережа хотели, чтобы елка была на Рождество, седьмого января, как мы праздновали в детстве, но теперь это было неудобно, новогодняя елка — официальный, правительственный праздник. В этот день зажигались великолепно убранные елки на городских площадях, в школах и устраивались детские праздники в учреждениях. Дети видя, что время елки наступило, не хотели ждать еще неделю домашней елки, и мы пошли на компромисс: украшали елку и зажигали ее в первый раз на Новый год, а седьмого января приглашали детей и устраивали "разбор елки", выставляли ее на середину комнаты, танцевали и пели вокруг нее традиционные танцы и песни, а потом снимали все украшения. Все съедобное: пряники, конфеты, фрукты — раздавались детям, а игрушки прятались до следующего года. Зажигая елку до Рождества, я чувствовала, как будто я обкрадываю настоящий праздник.
В небольшой квартире держать елку семь дней было неудобно. Она занимала много места и вскоре начинала осыпаться, но с этим приходилось мириться тем, кто хотел елку на Рождество, после Нового года елки уже не продавались. В этом году городской совет решил вмешаться и как-то остановить празднование Рождества с елкой. В газете были помещены объявления, предупреждающие жителей не держать елки в квартире после Нового года, так как будто бы сухая елка опасна в пожарном отношении. Многие беспокоились, что под предлогом пожарной опасности запретят держать дерево в квартире больше, чем один, два дня. Хотя бояться пожара было мало основания, почти у всех на елке были не свечи, а электрические лампочки.
Диму и его начальников судила "тройка", то есть три человека, назначенные ГПУ. Они разбирали "дела" и выносили приговоры без нормальной судебной цензуры, и их решения не подлежали обжалованию.
До разбирательства "дела" "тройкой" Диму долго допрашивали в ГПУ, пытаясь добиться признания в заговоре с вредителями. Такого признания от Димы не добились, и это спасло ему жизнь. Тех, кто под влиянием пытки "признались" в заговоре, — расстреляли. Во время заседаний "тройки", а такие разбирательства даже не назывались "судом", он объяснял, что прежде чем отдать приказ по району о распашке пастбищ, он писал объяснения в с-х управление об опасности и даже ездил туда по этому поводу сам, пытаясь добиться уменьшения задания поднятия новых земель. На это один из членов "тройки" ответил, что, как советский гражданин, зная, что это было "вредительство", он должен был послать жалобу в крайком партии или в ГПУ или даже в ЦК в Москву, чуть ли не самому Сталину!
Почему беспартийный специалист должен был жаловаться на своего тоже беспартийного начальника в ЦК партии? Тем более, если он знал, что приказ об увеличении посевных площадей был отдан по той же партийной линии.
"Тройка" приговорила всех участников "заговора" к расстрелу, потом некоторым, в том числе и Диме, расстрел заменили десятилетним заключением в концлагере.
Отец рассказывал, что когда к нему на свидание вывели Диму, он его не сразу узнал. Вместо молодого, полного здоровья тридцатипятилетнего мужчины, к нему на свидание привели сгорбленного, совершенно седого старика.
Когда Диму арестовали, его жена все свое время и силы посвятила бесполезным хлопотам, пытаясь облегчить его участь. Передавала ему посылки провизии и одежды и даже побывала на приеме у следователя ГПУ, разбиравшего его дело. Она хотела передать следователю некоторые письма и материалы, собранные ею с большим трудом и, по ее мнению, доказывающие невиновность ее мужа, как, например, копию его письма в управление, предупреждающего об опасности распашки пастбищ, но следователь сказал, что все необходимые документы по этому делу у него уже имеются, и не принял материала от нее.