Корин помахал перед ребячьими носами стодолларовой купюрой.
— Пустельга, говоришь? А это что?.. Давай, герой, делай ставки. Покажи пример хлопцам.
Мальчик решился, взял бритву. Им некуда было деваться, и по обреченным детским личикам Корин видел, что все трое прекрасно это понимали. Никто и не думал взбрыкивать. Обостренным слухом он с упоением вслушивался в перестук трех крошечных метрономов, отсчитывающих последние секунды. Вот она — классическая схема обустройства растительной жизни природы. Не та, когда хищник настигает жертву и в жутчайшей схватке вонзает в нее клыки, а естественная, разумная, благословенная свыше: слабые существа смиренно сливают соки для поддержания функций более сильной особи. Закон выживания, заключенный в эту схему, по существу (опять прав Дарвин) является единственной благодатной силой, противостоящей хаосу бессмысленного разрушения.
Игорек надрезал вену на запястье точным движением наркомана, но кровь сцеживалась плохо и была какого-то неопределенного свекольного цвета. Корин помог ему, промассировав худенькую руку от плеча вниз. Следующим, с безразличной миной, вскрыл вену Славик, за ним и Дима, но тот заранее напустил соплей, поэтому (от нервного напряжения) кровь еле сочилась, как из проколотого пальца.
— Постыдись, — упрекнул его Корин. — Неужто не хочется разбогатеть?
— Хочется, — борясь со слезами, ответил мальчонка. — Но ведь больно же, дяденька.
— Ничего, — утешил Корин. — Сперва больно, потом будет сладко.
Всего удалось нацедить от трех доноров не больше половины стакана, что стало очевидно, когда Корин слил кровь в одну посудину. Он мог бы, разумеется, убыстрить процесс, но это значило немедленно умертвить малышню, что-то в нем сопротивлялось этому. Какое-то неясное, трепетное воспоминание, связанное с эпизодами собственного детства. Он двумя глотками всосал голубовато-алую, пряно пахнущую жидкость. В горле слегка запершило. Мальчики наблюдали за ним с уважением и, без сомнения, с глубоким пониманием важности и неизбежности происходящего.
— Что носы повесили, соколята? — ободрил Корин. — Понравилась игра?
— Игра как игра, — ответил за всех Игорек. — Вы обещали приз. Передумали?
— Почему передумал? Правила нехорошо нарушать. И кто, по-вашему, победил?
— Игорек, конечно, — буркнул Славик.
— А ты как считаешь, Дмитрий?
Мальчик пошмыгал носом.
— О чем говорить… У него кровищи больше всех. Потому что вчера булку с маслом жрал.
Корин разлил по стаканам понемногу виски.
— Поощрительный приз для всех… Как, пацанята, дальше будем играть?
— Конечно, будем, — слабо улыбнулся Игорек. — Может, и им подфартит…
ГЛАВА 9
— Они подкрадываются, — сказала Аня. — И среди них есть какой-то волосатый, жуткий… Я видела во сне.
— Под утро?
— Да… Он кричал: «Анек, Анек, проснись!» И так жалобно… Я могла его узнать, но испугалась… Вы умеете разгадывать сны, Иван Савелич?
— Я самый лучший разгадчик на свете. Но это не сон, а кошмар. Ничего не значит.
Они сидели в спальне с окном, выходящим во двор, на глухую стену соседнего дома. Теперь это была окончательно Анина комната, с ее вещами, с ее застеленной кроватью, с туалетным столиком, где стояла фотография ее покойных родителей. Если Аня по какой-то причине исчезнет отсюда, то только не для него. Для Сабурова она останется здесь навсегда, и он благодарил судьбу за осенний подарок. К Анечкиному сну он отнесся вполне серьезно. Его самого частенько навещали какие-то смутные образы, угрожающие, непознаваемые, и чтобы избавиться от них, приходилось затрачивать не меньше энергии, чем на гипнотических сеансах. Однако мистика мистикой, но не далее как позавчера слесарь из РЭУ Володя Рубакин вместе с ухарем из фирмы «Уют», своим корешем и собутыльником, по его просьбе поставили новую, двойную, железную дверь на восьми титановых штырях и оснастили ее хитроумными японскими запорами. Отчасти он пошел на это ради Анечкиного спокойствия, понимая, что, когда наступит момент истины, никакие замки не спасут. В предстоящей и все более вероятной схватке понадобится совсем другое оружие.
Слава Богу, он знал, откуда надвигается туча. После недавнего нападения в Нескучном саду он позвонил Микки Маусу и предупредил, что если озорство не прекратится, он примет меры, которые вряд ли придутся магнату по вкусу. И добавил, что пока у него нет гарантий безопасности, ноги его в «Токсиноре» не будет. Трихополов, изобразив недоумение, поинтересовался, какое именно озорство профессор имеет в виду. Сабуров ответил коротко и нагло: