С первой встречи в психушке, в кабинете, где на стенах висели пыточные инструменты, Сабуров установил, укрепил на ней тяжелый, сонный взгляд своих непроницаемых глаз, и больше она не выходила из поля его притяжения. Она поняла это не сразу, а много позже. Профессор влюбился в нее, и это немудрено. Есть мужчины, которых неодолимо тянет на подпорченный товар. Среди таких попадались даже великие поэты и композиторы. О том же написано много романов, начиная с прекрасной истории, которую рассказал аббат Прево. И потом, профессор не мог знать, что скрывается под обманчивой, привлекательной внешностью общедоступной женщины и какое горькое молочко таится в ее изрядно пожухлых сосцах. Но он влюбился в нее — это непреложный факт. Она поняла это, когда, в очередной раз растоптанная, лежала на песчаной дорожке возле теннисного корта и увидела сидящего рядом Сабурова, тоже, кстати, побитого, и поразилась выражению его лица, сморщенного в печеное яблоко. Если бы это лицо попалось на глаза талантливому художнику, он не упустил бы случая запечатлеть его для шедевра под названием «Мировая скорбь». Наверное, так смотрела бы мать на единственного сына, которого довелось разыскать среди трупов на поле брани. У истинной любви и не бывает других глаз.
Аня отнюдь не собиралась платить за добрые чувства черной неблагодарностью. Все должно быть по-честному. Как всякий дар Божий, любовь не имеет определенной цены, зато у нее есть реальные эквиваленты, которыми Аня владела. Сабуров был удивительным человеком, все в нем казалось необыкновенным, но самым замечательным было то, что он молодел у нее на глазах. В первую встречу ему насчитывалось около сотни лет, не меньше, а сейчас, когда они пили кофе на кухне, никто не дал бы ему больше пятидесяти. Морщины разгладились, осанка стала прямее, сквозь белизну волос солнечными разводами пробились золотые пряди. Рядом с ним, пожалуй, впервые за много-много лет, Аня почувствовала себя в безопасности, хотя для этого не было никаких оснований…
Все эти мысли в беспорядке промелькнули у нее в голове, пока она слушала рассуждения о шизофрении как высшем уровне бытия.
Аня обмакнула рогалик в мед, но не донесла до рта.
— Очень интересно, — повторила она, — но я бы хотела, Иван Савельевич, спросить о другом.
— Да?
— Не знаю, как и сказать?
— Говори как скажется. Что у нас болит?
Аня вернула рогалик на блюдце.
— Понимаете, Иван Савельевич, вы приютили меня, спасли, но… Ведь из-за меня вы рискуете жизнью, а кто я для вас? Чем смогу отблагодарить?
Сабуров потупился, что случалось с ним редко. Ответил глухо:
— Здесь не гостиница, Аня. Платы не требуется.
— Я могла бы стирать, стряпать, наводить чистоту, но ведь для этого есть Татьяна Павловна.
— Я и сам не без рук.
— Давайте будем откровенны. — Аня воспользовалась тем, что профессор на нее не смотрит. — Мы же не дети. Вы живете без женщины, наверное, это не физиологично. Если хотите, я…
— Хочу. Я согласен, — перебил Сабуров.
— На что согласны?
— Будешь моей женщиной. Ты это имела в виду?
— Вы серьезно?
— А ты пошутила?
Сабуров поднял голову. Аня будто в омут заглянула, глубокий, бездонный.
— Нет, не пошутила. Я вообще не шутливая девица.
— Тебе не противно будет спать со стариком?
— Вы не старик, — сказала она. — Мне хорошо с вами. Но как раз этого я и боюсь.
— Чего?
— Боюсь, что вы слишком большое значение придаете возрасту. На самом деле это все выдумка, мираж.
— Возраст, увы, не мираж.
— Поглядите внимательно в зеркало и поймете, о чем я.