— Прекрати, — угрюмо бросил Сабуров, внезапно перейдя на «ты». — Мелешь вздор. Никому ты не нужна, чтобы тебя убивать. Еще раз повторю, все кончилось. Не хотел говорить, но скажу. Может, тебе будет спокойнее. Фирма «Токсинор» теперь принадлежит американцам, и я, как ни чудно, ее новый директор. Одним из условий было, чтобы тебя оставили в покое. Никому ты больше не мешаешь. Следствие окончено, забудь.
— А что с Олегом? Он тоже больше никому не мешает? — Аня спросила без особого любопытства, так уж, для поддержания темы.
— Стрепетов — тем более.
— Почему тем более?
— Он умер на допросе. Сердечный приступ.
— Вот видите, — с удовлетворением заметила Аня. — Бедный мальчик!.. Столько хитрил, изворачивался — и такой ужасный конец… Придавили, как мышонка. Дорогой Иван Савельевич, не надо лукавить. Или вы чего-то сами не понимаете. Ведь дело не во мне и не в Олеге. Дело в принципе. У россиянского бизнеса свои законы. Конкурентов положено мочить. Не нами заведено.
— Не думай о себе слишком высоко. Какой ты конкурент?
— Естественно, никакой не конкурент. Я просто лишняя. Запятая в чужом тексте, которую лучше стереть… Иначе вся работа выглядит неряшливой.
Она по-прежнему не могла понять, чего от нее ждет новый покровитель, который сначала был профессором, а теперь оказался директором «Токсинора». Жизнь убедила ее в том, что чистого бескорыстия в природе не существует. Всякая услуга имеет свою тайную или явную мотивацию. За так называемую бескорыстную помощь приходится платить дороже всего — деньгами, телом, дружбой, предательством, любовью, и иногда проценты набегают такие, что душу продашь дьяволу, лишь бы расквитаться. Но сейчас, в своем заторможенном состоянии, она не испытывала сильных эмоций и этот вопрос, как и Все другие, волновал ее только теоретически.
Сабуров смотрел на нее, прикрываясь ладонью от солнца, потом своим платком вытер ее губы, запачканные мороженым.
— Извините, — смутилась Аня.
Она почти засыпала, и это тоже было маленьким чудом. Надо же, можно подремать на солнышке, пронизывающем листву… Разве могла она об этом мечтать еще день назад?
— Ничего, — будто сам себе сказал профессор. — На первый раз достаточно. Все образуется, и справедливость себя обязательно окажет, как говаривал один матрос. Вы, Анечка, еще слишком слабы, чтобы рассуждать здраво.
— Какой матрос? — сквозь сон спросила Аня.
— У писателя Станюкевича. Обычный русский матрос. Сколько его ни били, ни ломали, все свое талдычил: правда, дескать, восторжествует.
— Восторжествовала?
— Нет. В конкретном случае нет. Но если брать вопрос шире, доводить до обобщения… Поразительная национальная черта, эта, в сущности, слепая вера русского человека в непогрешимость разумного, справедливого устройства мира. Об нее, если отбросить частности, как раз и споткнулся нынешний режим, выдающий себя за либеральный. Десяток лет пытаются втолковать мужику, что доллар превыше всего, а ему и невдомек. По-прежнему цепляется за свои старинные цацки, хоть кол на голове теши.
— Матрос утонул, да, Иван Савельевич?
— Можно сказать и так… Поехали домой, Анечка. Совсем ты, гляжу, разнюнилась.
Аня послушно поднялась, уцепилась за его локоть. Сабуров сурово насупился. Впервые после долгого безвременья женские прикосновения вызывали у него такие чувства: защитить, прикрыть, приласкать. Эх, думал растроганно, сбросить бы годков тридцать, сорок…
Неподалеку от выхода из сада, возле теннисного корта их поджидали двое молодых людей преступного вида. Оба одетые как для уборочной страды: в кожаных телогрейках, в шерстяных шапочках, в широких сатиновых штанах… Глаза тусклые, как у кабанов. Сабуров намерился их обойти, но Аня, хотя была в полусне, сразу сообразила, что ждут именно их. Встрепенулась, пошла ровнее. Молодые люди перегородили им путь, как два раскачивающихся столба.
— Что, старинушка? — спросил один, сцедив окурок с губы. — Не слишком ли молодую телочку снял? Отдай лучше нам.
Сабуров оглянулся по сторонам: те же пожилые пары на корте, слева, за забором из рабицы, несколько человек гоняют в пинг-понг, на дороге они одни. Никто на них не смотрит.