— Вам чего, ребятишки? Приключений ищите?
Парни заржали добродушно.
— Ага, приключений… — согласился громила. — Потрахаться охота. Скоко хочешь за свою мочалку? Ста рублей хватит?
— Я же вам говорила, — упавшим тоном пролепетала Аня. — Они не отступят.
Сабуров не поверил. Подгулявшие с утра задиры — досадное совпадение, не более того. Он попросил:
— Ребятки, не шалите. Дайте пройти.
— Слышь, Петух, — сказал один другому с удивлением, — старому пердуну ста рублей мало.
— Наглый он, — ответил тот. — Придется поучить. Отойди-ка, братан, разомнусь маленько.
Разминка заключалась в том, что парень развернулся на одной ноге, а второй, обутой в кроссовку, нанес Ане два удара: первый в живот, второй в голову. Девушка повалилась на песок, как подрубленная. Сабуров кинулся на обидчиков, но тут же обнаружил себя стоящим на коленях. Попытался вдохнуть или выдохнуть, но в горле заклинило и перед глазами вспыхнула алая, дробящаяся пленка. Озорные лица парней просачивались сквозь нее смутно.
Оба еще для порядка лениво попинали лежащую без сознания Аню и собрались уходить. На прощание тот, кто руководил экзекуцией, наклонился к Сабурову:
— Не ходи больше в наш садик, дед. И телку за собой не таскай. Пожалей свои седины. Понял?
Сабуров уже обрел дар речи, хотя встать с колен не мог.
— Кто вас послал?
— Думай сам, дед, пока мозги не вышибли. Первое предупреждение. Второе будет последним.
Сабуров поймал тусклый, расплывчатый взгляд негодяя, вобрал его в себя. Из мозга в мозг послал уведомление.
— Жаль мне тебя, сопляк. Не доживешь до утра.
Парня качнуло, и он отступил на шаг.
— Ты чего, Ганя? — удивился напарник. — Заткнуть ему ротину?
— Заткни, — кивнул Ганя, белый как мел.
Лежа на спине, Сабуров проследил, как они уходили, статные, рослые, удалые. Ни один не оглянулся. Он переполз поближе к Ане по теплому асфальту. Подул ей в нос. Поднял кофточку, ощупал живот. Сразу трудно определить, какие новые повреждения прибавились к прежним.
Мимо них женщина протащила упирающегося, хнычущего малыша, объясняя на ходу, что «дедушка и тетенька пьяные».
У Сабурова было горько на душе. Судьба еще разок врезала по затылку, в буквальном и фигуральном смысле. Он не знал, как сообразоваться с чувством, которое испытывал к женщине, распластанной рядом. Спасти ее, конечно, можно, но строить долгосрочные планы, связанные с ней, по меньшей мере, нелепо. Его тропка вот-вот оборвется, а ее… Но, с другой стороны, он молодел день ото дня, ведь что-нибудь это значит?
Наконец Аня очнулась, приоткрылись сонные глаза — полыхнули синие огни. Словно ничего не случилось, продолжила разговор:
— Я же говорила, а вы сомневались. Они ни за что не отстанут.
— Ерунда. Ты говорила, убьют, а сама живая.
— Не сразу. Им нравится процесс. Они делают это медленно.
— Смакуют, значит?
— Да, смакуют. Это же выродки.
— Встать сможешь?
— А вы?
— Не лежать же здесь до ночи. Давай потихоньку подыматься.
В машине, когда уже тронулись с места, Аня сказала:
— Иван Савельевич, миленький, зачем вам со мной вместе погибать? Отвезите обратно в психушку — и дело с концом. Меня с удовольствием примут.
— Заткнись, пожалуйста, — беззлобно попросил Сабуров. Побои их породнили.
ГЛАВА 6
На вилле в Петрово-Дальнем у Ильи Борисовича много челяди, одних поваров трое, но из всех выделялась красотка Галя, несравненная Галина Андреевна, цыганка и прелюбодейка. На службе у Трихополова она сделала большую карьеру. Года три назад, оказавшись по случаю в ресторане «Загородная изба», где, помимо всего прочего, услаждали гостей кочующие цыгане из театра «Ромэн», Трихополов по пьяному капризу забрал ее с собой — и вот поди ж ты, как шальная ночка затянулась!.. Чем взяла пышнотелая чаровница, трудно сказать, но не только несравненным любовным умением, хотя и это немаловажно, что скрывать… Окунулся в чужую, горячую кровь, как в живой источник. У самого искушенного мужчины лишь изредка бывают такие встречи, когда он смело может сказать: это мое, только мне предназначенное. Он теперь понимал россиянских аристократов, которых издавна, как магнитом, тянуло в табор. Бывало, вернется на виллу к ночи, как выжатый лимон, только бы до подушки добраться, а увидит белозубую, оторопелую улыбку, изопьет чарку хмельного пойла с подмешанной, одной ей ведомой травкой — и час, два, три, а то до самого утра, бултыхается, беспамятный, счастливый, в ее ненасытной утробе. С ней единственной забывал, как его зовут и сколько лет отстукало на будильнике вечности.