Но больше всего притягивал и восхищал ее дар заглядывать в чужие души, как в открытый кошелек. Ни в Бога, ни в черта не верил Трихополов, а советам и наставлениям беспутной, первобытной цыганки внимал, как прокурорскому надзору, и ни разу об этом не пожалел. В ее ведовстве было что-то такое, что выше всякого греха и чище студеной воды из родника. Он тешился своей находкой, как медиум забавляется открывшимся на лбу третьим глазом.
Через год назначил Галину Андреевну домоправительницей обширного поместья, а чуть позже поднял ее статус до должности официального советника и положил твердое жалованье, которое (по ее желанию) поступало на счет в один из банков в Женеве. За два года у нее накопилась внушительная сумма, около двухсот тысяч в долларах; но чего Галина Андреевна не могла знать при всем своем ведьмачестве, так это того, что капиталец оговорен некими хитрыми условиями и натурально добраться до него мог только сам Илья Борисович. Мелкую пакость с деньгами, в общем ему несвойственную, Илья Борисович подстроил не по вредности характера, а исключительно повинуясь смутному чувству, что с цыганкой иначе нельзя.
В тот вечер приехал на виллу с двумя подельщиками: импозантным банкиром Григорием из офшорной зоны Пятиречья и душкой Мостовым, недавно возглавившим корпорацию «Антей», которая в кратчайшие сроки подмяла под себя сверхприбыльный россиянский бизнес по поставкам человеческого сырца в цивилизованные страны. В отличие от Григория, банкира уже в пятом колене, душка Мостовой был человеком без роду без племени, неизвестной национальности и, как поговаривали, даже сомнительного пола. В Москве он появился лет пять назад, какое-то время подвизался в Министерстве финансов на десятых ролях, вероятно, налаживая необходимые контакты, но с возникновением «Антея» моментально, как вспыхнувшая новая звезда, вписался в дружную семью олигархов, при этом никого особенно не потеснив. Ниша, которую он занял, будто только и ждала варяга с решительным характером и железной хваткой. Какое-то время по гостиным высшего света бродил подозрительный шепоток: дескать, не засланный ли казачок? не представитель ли тех органов, откуда извлекли и нынешнего президента? не хлебнуть бы с ним лиха? — но так же быстро утих, как возник. Период первоначального накопления капитала достиг высшей фазы, страна лежала раздетая, но еще не разутая, лишний рот никого не смущал, зато появление в полку бизнесменов хваткого новобранца было само по себе хорошим знаком. Кристаллизация такой мощной и хищной фигуры, как Мостовой, свидетельствовала о том, что процесс демократизации продолжается, следовательно, всякие попытки красного реванша по-прежнему обречены на провал. Впрочем, таких попыток в реальности давно не было, ими по инерции пугали обывателя, между тем драка за власть и капитал, естественно, не прекращающаяся ни на минуту, постепенно и необратимо превратилась в уютный, домашний междусобойчик.
Трихополов рассчитывал скоротать вечерок в кругу единомышленников, в непринужденной обстановке, заодно прощупав таинственного Мостового на предмет взаимовыгодного партнерства, но едва прибыли на виллу, почувствовал, что его намерения под угрозой. Галина Андреевна вопреки правилам не вышла встречать гостей, что уже предвещало неприятности. Перепады ее настроения всегда были непредсказуемы, нередко она впадала в такое состояние, которое можно определить как полный улет. Причем улетала без помощи наркоты или спиртного, лишь следуя смутным импульсам своей ведьминой сущности. Об этих днях Трихополов вспоминал с содроганием. В последний раз, когда она закатила ему чудовищную сцену ревности на всю ночь, он был близок к тому, чтобы заколоть ее ритуальным турецким кинжалом, и не сделал этого только по причине физического сбоя: не смог догнать невменяемую вакханку в ночном саду.
Оставив гостей на попечение слуг, которые проводили их в отведенные покои, он прошел на половину Галины Андреевны, без стука вошел в спальню и сразу увидел, что его опасения не напрасны.
Прекрасная цыганка, обмотав голое туловище какими-то пестрыми лентами, возлежала поперек кровати, оледенело уставясь в потолок с тем выражением, какое бывает на лице глубоко верующего человека, которому померещился глас Божьего суда. Спальня была в таком беспорядке, будто по ней только что прошелся московский ОМОН. Зато на полу, на лиловом ковре был установлен массивный бронзовый подсвечник — тренога с толстыми свечами, из которых вместо пламени струились к потолку змейки черного дыма. Этот подсвечник, как знал Трихополов, ведьма использовала в тех случаях, когда собиралась на шабаш.