йший запрет, а покидать город возможно только при наличии особой грамоты, подписанной одним из синдиков. Власти обеспокоены частыми нападениями разбойников и бандитов, страшными разорениями многих городов. Таковы правила, которые мы не должны нарушать, - спокойно поведал мальчик и запрокинул голову, чтобы посмотреть на верхушку башни, где виднелось еле заметное свечение в одной из узких бойниц. - Немногие в аббатстве предаются сну, предпочитая проводить благословенные часы ночного покоя в книжных изысканиях, астрономических расчётах или в молитвах. Мы постучим и сразу же уйдём, а вы, сеньор, сидите здесь - помощь незамедлительно придёт. Только прошу вас: помните о нашей просьбе! При последних словах Ганса Луи уже стучал массивным металлическим кольцом по крепко сомкнутым дверям аббатства. В звенящей тишине ночи звук показался громоносным, волнами расходящимся в глубине обители, словно многократно повторённое эхо. Спустя несколько минут, когда гул ещё висел в стылом воздухе, послышались быстрые шаги привратника и его грозный хриплый голос: - Эй! Кого ещё принесло в столь поздний час? Отвечай и не медли, ибо я различу любую ложь! Вовремя спрятавшиеся за каменной оградой друзья проследили за тем, как сторож, уверившись в добрых намерениях гостя, приоткрыл двери, а обнаружив на ступенях обессиленного посла, которого с нетерпением ожидала уже сутки вся монастырская братия, почтительно впустил внутрь. Оглядев окрестности и не заметив ничего подозрительного, он закрыл створчатые двери и крепко запер их изнутри на тяжёлый длинный засов. - Полагаю, мы выполнили свой долг, - юноша улыбнулся Гансу и потрепал его по спутанной тёмной шевелюре, - Никогда бы не подумал, что ты способен на такую отвагу: даже я испугался перед этими отъявленными разбойниками! - Не нравится мне всё это, - мрачно заметил мальчик и накинул капюшон на голову, скрывая своё лицо, - Не сомневаюсь, что мы ещё встретимся с ними. - Что? Почему ты так думаешь? - У меня из головы не выходит разговор между теми двумя рыцарями, да и послание графа в руках главного из них. Впрочем, без посла им будет гораздо тяжелее добиться того, ради чего они проделали такой путь. - Послушай! Разве это наша забота? - не выдержал Луи и устало взмахнул руками. - Пойдём лучше обратно в город, если, конечно, те ворота всё ещё открыты. У меня есть предложение: вместе того, чтобы выполнять работу прево и городских хранителей порядка, давай вспомним кто мы и хорошенько повеселимся! - И кто же мы, по-твоему? - Люди, Ганс, обыкновенные люди, - весело и снисходительно пропел Луи, сбрасывая с плеч груз предыдущих часов и снова легко и ясно глядя на окружающий его мир. Цепко сжав маленькую руку друга, юноша повёл его за собой, мягко и решительно увлекая в свой мир блистательных и незабвенных впечатлений, ярких красок и изумительно прекрасной человечности. Луи так желал показать ему полнокровные реки радостного сладострастия и незамутнённого удовольствия бытия! Чем больше он хотел этого, тем быстрее и стремительнее они шли. При приближении к воротам Луи почти летел, подобно ветру, едва касаясь поверхности земли, но не упуская при этом из виду запыхавшегося Ганса. Их опасения были напрасными, поскольку сторож всё ещё находился под властью винного дурмана, а потеря ключей осталась им незамеченной. Проскользнув внутрь города, Луи неслышно закрыл дверь и вернул ключи на положенное им место: на ремень кожаной сумки спящего охранника. Переглянувшись с Гансом, он покачал головой, словно говоря: мы, школяры, не раздумывая бросаемся в стан разбойников, чтобы спасти бедного человека, а этот бездельник сладко спит, пока через открытые двери в город может пробраться любой негодяй и нарушить спокойствие жителей. Хитро усмехнувшись, он схватил флягу и выбежал из каменного прохода. Всего через минуту юноша вернулся и подложил её снова на прежнее место. Посчитав свой долг выполненным, а шутку вполне удачной и нравоучительной, он увлёк Ганса за собой в глубину переплетения витых городских улочек. Вскоре они остановились у неприметного с виду деревянного дома, утопающего среди буйно растущей зелени. Дом располагался в глубине бедствующей части города, где жили разорившиеся ремесленники, забытые всеми старики, неудачливые купцы и торговцы, да и просто всякий разношёрстый люд. Тот дом, к которому подошли друзья, высился вверх на два этажа и заканчивался добротной гонтовой кровлей, по двум сторонам фасада неуклюже торчали балконы, а к левому углу дома примыкал просторный сарай. Дороги почти не было, лишь протоптанная земляная тропа вела от калитки к низкому маленькому крыльцу, рядом с которым Ганс разглядел также ступени, спускающиеся куда-то вниз, видимо, в погреб или подвал дома. Какое счастье, подумал он, что прошедший день оказался столь непривычно тёплым и погожим, высушив всю грязь и слякоть, по которым в противном случае им пришлось бы пробираться! Только подойдя ближе к крыльцу, Ганс разглядел тусклые прямоугольные оконца, затянутые промасленным пергаментом почти у самой земли, сквозь которые, конечно, нельзя было не только ничего разглядеть, но и увидеть какой-либо яркий свет. Луи уверенно начал спускаться вниз, ведя за собой Ганса и всё более и более улыбаясь, словно уже находясь в предвкушении веселья. Наконец, перед ними показалась крепкая дубовая дверь и послышались первые отдалённые выкрики, затем юноша глубоко вздохнул и резко распахнул дверь. Сначала на Ганса, вошедшего следом за другом, обрушилась волна криков и гомона, разгульных песен, безудержного смеха и хохота, которая яростно вскипела при виде появившегося Луи. Несколько юношей сразу бросились к нему с одобрительными приветственными выкриками, похлопывая по спине приятеля и уводя его в самую толчею, где царило сумасбродное и непрекращающееся веселье, с виду больше похожее на обыкновенную попойку. Вослед за первой волной, на Ганса обрушился ураган краснощёких лиц, искривлённых в смехе или уныло озабоченных, и различных тел, пляшущих в танце, сидящих рядом с мгновенно исчезающими яствами или опрокинутых на соломенные тюфяки по углам. Он сделал шаг в сторону и почувствовал, как под подошвой его башмака сочно лопнула гроздь брошенного наземь винограда. В глубине души начало подниматься слепое отвращение ко всему, что он видел и чувствовал в этом трактире, куда его привёл Луи, а потому, оглушённый и потерянный, он не сразу понял, что говорит и делает его друг. Будто сквозь толщею воды до него доносились слова: - Да, это мой новый друг - Ганс. Только не советую вам шутить над ним, он здесь исключительно с целью осведомления и моего поучения. Так что, друзья мои, отнеситесь к моему спутнику со всем уважением, и особенно ты, Анри. - Твои друзья - мои, без исключения, Луи! Или ты решил припомнить мне того жалкого бедолагу, что недавно убежал от нас со всех ног поутру? Не моя вина, что он был начисто лишён здравого смысла и чувства меры. - Этот бедолага до сих пор сидит в долговой тюрьме, по твоей, между прочим, милости, Анри! - напомнил ему юноша и повёл Ганса за собой к круглому столу, за которым уже собрались все друзья и приятели, знакомые и незнакомые, но неизменно объединявшиеся в разгульную компанию почти каждой ночью. Мальчик не помнил, как оказался за столом, щедро накрытым хозяйскою рукой, ломящимся от закусок и питья, наполненным фруктами, пирогами, орехами, ароматным мясом и разнообразными кувшинами, что по форме напоминали Гансу античные канфары.* Несомненно, подумалось ему, всё это похоже на некую мистерию, и вот-вот рядом покажется прекрасный Дионис, в экстатическом восторге воспевающий безумие человеческой природы. “Зачем Луи привёл меня сюда?” - недоумевал Ганс, с отвращением глядя на окружающие его расслабленные фигуры, видимо, в полной мере наслаждающиеся упоением страстей. Перед ним уже появился наполненный кубок, а чья-то рука мгновенно бесцеремонно схватила его и поднесла к губам оторопевшего мальчика. Сделав сначала один глоток, он тотчас осушил его, внезапно осознав, какая непреодолимая жажда мучила его всю дорогу. Живительное тепло мягко укрыло его тело, а невыносимое напряжение постепенно стало отпускать измученную душу. Последние часы в лесу стали казаться дальним сновидением, что некогда посетило его и растворилось при первых лучах восходящего солнца. Были ли раубриттеры, посол и аббатство, или всё это один долгий непрекращающийся сон? В таком случае, пусть он тянется и длится бесконечно, пока утренняя зарница не разрушила его удивительное очарование! Глупо смеющиеся лица вокруг уже не вызывали неприязни, а наоборот порождали желание счастливо улыбнуться в ответ. Узел внутри Ганса ослабевал с каждой новой улыбкой, с каждым новым взрывом всепоглощающего смеха, и вместо него росло и ширилось необыкновенное ощущение, заполняющее его так, что мальчику казалось, что он не выдержит этого странного напряжения. Он не мог подобрать название этому чувству, поскольку никогда прежде не испытывал его, и только спустя годы, Ганс понял, что в ту ночь он познал и обрёл свободу. Вакханалия продолжалась до самого утра