ый сарай. Дороги почти не было, лишь протоптанная земляная тропа вела от калитки к низкому маленькому крыльцу, рядом с которым Ганс разглядел также ступени, спускающиеся куда-то вниз, видимо, в погреб или подвал дома. Какое счастье, подумал он, что прошедший день оказался столь непривычно тёплым и погожим, высушив всю грязь и слякоть, по которым в противном случае им пришлось бы пробираться! Только подойдя ближе к крыльцу, Ганс разглядел тусклые прямоугольные оконца, затянутые промасленным пергаментом почти у самой земли, сквозь которые, конечно, нельзя было не только ничего разглядеть, но и увидеть какой-либо яркий свет. Луи уверенно начал спускаться вниз, ведя за собой Ганса и всё более и более улыбаясь, словно уже находясь в предвкушении веселья. Наконец, перед ними показалась крепкая дубовая дверь и послышались первые отдалённые выкрики, затем юноша глубоко вздохнул и резко распахнул дверь. Сначала на Ганса, вошедшего следом за другом, обрушилась волна криков и гомона, разгульных песен, безудержного смеха и хохота, которая яростно вскипела при виде появившегося Луи. Несколько юношей сразу бросились к нему с одобрительными приветственными выкриками, похлопывая по спине приятеля и уводя его в самую толчею, где царило сумасбродное и непрекращающееся веселье, с виду больше похожее на обыкновенную попойку. Вослед за первой волной, на Ганса обрушился ураган краснощёких лиц, искривлённых в смехе или уныло озабоченных, и различных тел, пляшущих в танце, сидящих рядом с мгновенно исчезающими яствами или опрокинутых на соломенные тюфяки по углам. Он сделал шаг в сторону и почувствовал, как под подошвой его башмака сочно лопнула гроздь брошенного наземь винограда. В глубине души начало подниматься слепое отвращение ко всему, что он видел и чувствовал в этом трактире, куда его привёл Луи, а потому, оглушённый и потерянный, он не сразу понял, что говорит и делает его друг. Будто сквозь толщею воды до него доносились слова: - Да, это мой новый друг - Ганс. Только не советую вам шутить над ним, он здесь исключительно с целью осведомления и моего поучения. Так что, друзья мои, отнеситесь к моему спутнику со всем уважением, и особенно ты, Анри. - Твои друзья - мои, без исключения, Луи! Или ты решил припомнить мне того жалкого бедолагу, что недавно убежал от нас со всех ног поутру? Не моя вина, что он был начисто лишён здравого смысла и чувства меры. - Этот бедолага до сих пор сидит в долговой тюрьме, по твоей, между прочим, милости, Анри! - напомнил ему юноша и повёл Ганса за собой к круглому столу, за которым уже собрались все друзья и приятели, знакомые и незнакомые, но неизменно объединявшиеся в разгульную компанию почти каждой ночью. Мальчик не помнил, как оказался за столом, щедро накрытым хозяйскою рукой, ломящимся от закусок и питья, наполненным фруктами, пирогами, орехами, ароматным мясом и разнообразными кувшинами, что по форме напоминали Гансу античные канфары.* Несомненно, подумалось ему, всё это похоже на некую мистерию, и вот-вот рядом покажется прекрасный Дионис, в экстатическом восторге воспевающий безумие человеческой природы. “Зачем Луи привёл меня сюда?” - недоумевал Ганс, с отвращением глядя на окружающие его расслабленные фигуры, видимо, в полной мере наслаждающиеся упоением страстей. Перед ним уже появился наполненный кубок, а чья-то рука мгновенно бесцеремонно схватила его и поднесла к губам оторопевшего мальчика. Сделав сначала один глоток, он тотчас осушил его, внезапно осознав, какая непреодолимая жажда мучила его всю дорогу. Живительное тепло мягко укрыло его тело, а невыносимое напряжение постепенно стало отпускать измученную душу. Последние часы в лесу стали казаться дальним сновидением, что некогда посетило его и растворилось при первых лучах восходящего солнца. Были ли раубриттеры, посол и аббатство, или всё это один долгий непрекращающийся сон? В таком случае, пусть он тянется и длится бесконечно, пока утренняя зарница не разрушила его удивительное очарование! Глупо смеющиеся лица вокруг уже не вызывали неприязни, а наоборот порождали желание счастливо улыбнуться в ответ. Узел внутри Ганса ослабевал с каждой новой улыбкой, с каждым новым взрывом всепоглощающего смеха, и вместо него росло и ширилось необыкновенное ощущение, заполняющее его так, что мальчику казалось, что он не выдержит этого странного напряжения. Он не мог подобрать название этому чувству, поскольку никогда прежде не испытывал его, и только спустя годы, Ганс понял, что в ту ночь он познал и обрёл свободу. Вакханалия продолжалась до самого утра. Кувшины с вином и блюда быстро опустели, и тогда всё пришло в ещё большее движение: многие бросились танцевать, в тщетном желании утолить буйную жажду жизни или наоборот ещё более насладиться ненастным бесстыдством. Неутомимо завывал шеврет*, под который пара музыкантов самозабвенно, словно покоряясь всеобщему разгулу, играла на фретелях.* Гуляние могло бы показаться дикостью любому человеку, который осмелился бы войти в трактир в столь поздний час, однако его энергия и экзальтация неудержимо затягивали и не отпускали из своих сетей до самого конца. Сложно было определить ту грань, за которой начиналось истинно дьявольское безумие, лишённое всех норм и приличий, робости и сомнений. Само понятие человечности одновременно и исчезало, и выдвигалось на передний план, поскольку каждый посетитель этого злачного места становился братом и сыном, мужем и отцом, обретая на краткий миг ускользающий смысл собственного бытия. Провозглашая неизбежную парадоксальность и подчас бессмысленность существования, выворачивая наизнанку и высмеивая непреложные истины, некоторые школяры отчаянно декламировали строки одного из известных опальных поэтов: