Вот вам признание творца - Иуда предан до конца, Лечить есть смысл лишь мертвеца, Ласк нет страстней неразделённых, Обманет дурень хитреца, Нет мудрецов умней влюблённых. *
Праздник находился в разгаре, когда около Луи появилась невысокая миловидная девушка, раскрасневшаяся от весёлых плясок и почти осязаемо источающая вокруг себя чувственный свет молодости и красоты. Она мягко опустилась на колени юноши и пылко поцеловала его, после чего громко рассмеялась и, заметив сидящего рядом Ганса, ласково и игриво посмотрела на него. Он не мог отвести от неё взгляд, со странной отстранённостью наблюдая за её раскованными и смелыми жестами в танце, в который она увлекла несопротивляющегося Луи, за её непреодолимой женской грациозностью и внутренней силой, словно прорывающейся изнутри с каждым движением. - Мари удивительна! Не правда ли? - восторженно заметил подошедший к нему Луи и снова поспешил вернуться к своей танцующей подруге. Постепенно пыл угас, жар сменился благотворной прохладой, в трактире стало заметно тише, лишь несколько пьяных вилланов затеяли какой-то спор да компания школяров продолжала рассказывать друг другу разные несуразицы и небылицы. Мари сладко дремала в объятиях Луи, крепко и ласково обхватив его округлыми руками, будто желая удержать его даже сквозь сон. Её кудри растрепались и упали на спину пышной волной, а ресницы так кротко трепетали, что, глядя на неё, неизбежно возникало ощущение блаженства и невыразимой нежности. В отличие от остальных, Ганс смотрел на неё и видел не ту плотскую чувственность, а высшее проявление любви, скрытое в её чутких и смелых движениях, сознающих свою соблазнительную красоту и некое предназначение, ведомое только ей. Она представляла собой ещё не раскрывшийся цветок, свежий и благоуханный при первых лучах утренней зари. В ней был воочию воплощён первый зов материнства, уже звенящий в глубине её голоса, искрящийся в мудром блеске её глаз и скользящий через всё её тело. Невольно он вспомнил собственную мать, и неприятное чувство кольнуло его сердце, будто предчувствие чего-то дурного или даже нелепого. Испытывая искреннюю благодарность, безраздельную любовь и сыновнее уважение, он никогда ранее не задумывался над тем, что лежало между ним и его семьёй, какая нить связывала их. Гонимый некоей идеей и скрытой, непонятной ему самому неудовлетворённостью, он постоянно искал чего-то, стремился к новому знанию, чтобы, наконец, понять, что за злой рок довлеет над ним. С раннего детства он чувствовал внутренний надлом, но до сих пор так и не смог определить, с чем это связано. Но глядя на сонную и чувственно прекрасную девушку, беззаботно откинувшуюся на грудь Луи, он вдруг ясно ощутил тонкую фальшь в словах и лице собственной матери. Ему показалось, что сквозь щели у двери и окон внезапно просочился лёгкий промозглый ветерок. Ганса охватила дрожь от невыносимого холода, и в желании согреться он протянул руку к Мари, аккуратно положив её на тёплый бархатный девичий лоб. Необъяснимо вспыхнувшая тревога покинула его сердце, и он погрузился в сладостное созерцание тихой женской красоты. Окружённый ночным дурманом, Ганс не сразу почувствовал, как сквозь затянутые окна стал пробиваться неясный предутренний солнечный свет, падая косыми прерывистыми дорожками на дощатый грязный пол. Зажмурив глаза от необыкновенной яркости, мальчик сонно потянулся и с удивлением устремил взор на милую, но печально-усталую девушку, дремавшую в объятиях его друга. Свет играл в её распущенных и спутанных волосах, делая её образ призрачным и невесомым. И Луи, и эта незнакомка составляли вместе выразительную и красивую пару, но печать непреодолимой жизненной усталости горела на их лицах, искажая их образ и сообщая ему оттенок трагической безысходности и упадка. Ганс огляделся: везде царило запустение и смрад. “Пора уходить”, - подумал он, и, не тревожа спящего друга, поспешил незаметно исчезнуть. “Всё приходит к завершению, - думал Ганс, возвращаясь обратно в родной дом, - ибо конец неизбежен даже для самых вечных истин. Но почему это не может быть одновременно и началом чего-то нового?” Начиналось обыкновенное августовское утро, но ещё никогда солнце не светило так необузданно и радостно, небо не казалось таким торжествующим, а жизнь - невыразимо юной. Шедшая навстречу Гансу женщина в изумлении остановилась, не веря своим глазам: всегда хмурый и погружённый в бездну собственной души мальчик легко шагал по улице, сияя так, будто впитал в себя весь свет мира и безвозмездно расточал его вокруг своей приветливой улыбкой. Словно околдованный, он мчался душой и стремился познать раскрывшийся перед ним новый и неизведанный доныне мир. Ещё не осознавая разумом, он всем сердцем чувствовал подаренное ему Луи очарование жизнью.