лые веки. Его раны были тщательно промыты, а изорванные лохмотья сменились простой чистой одеждой, принесённой одним из послушников. Тем не менее, состояние мужчины оставляло желать лучшего, поскольку жар волнами наполнял его тело и дурманил разум, так что он уже всерьёз сомневался в реальности двух лесных спасителей и путал их лица с образами архангелов, для его спасения спустившихся с небес. С какой-то странной отстранённостью он наблюдал за седовласым лекарем, склонившимся над ним и проговаривающим тягучим мерным голосом, точно далёкие громовые раскаты: “Несомненно, это - огневица, или лихорадка”. Подхватив мужчину под руки с двух сторон, несколько аббатов повели больного в гостевые покои, а в наступившей тишине ещё долго слышались бормотания следовавшего следом за процессией лекаря о разных травах и настойках, требующихся немедленно для скорого излечения. Настоятель даже не посмотрел в их сторону, вперив сумрачный взгляд в фигуру скорбящей Девы Марии и глубоко задумавшись над происшествием. - Скорее, Делоне, отошли группу стражников в то место, что описал неверский посол, - отрывисто произнёс настоятель и стремительно направился в свою келью, - Если милостивый Бог к нам благосклонен, то мы ещё можем успеть схватить преступников. Сейчас наш главный соперник - время. Но вернувшиеся вскоре из леса стражники только развели пустыми руками, рассказав о том, что обнаружили лишь разваливавшуюся брошенную повозку да холодные угли в центре поляны от давно угасшего костра. Поиски близ покинутого места тоже ничего не дали, а потому весь превосходно экипированный отряд скоро вернулся в аббатство, представляя собой наглядную картину божьей немилости и разочарования. Все были в замешательстве, ибо не сомневались, что странствующие в округе города раубриттеры могут принести немало бед простому народу. По велению настоятеля часть стражи из лучшей городской гвардии осталась в стенах аббатства. На востоке занималась заря, освещая кротким ласковым светом сверкающий и сребристо переливающийся алтарь в конце главного зала обители. Приближалось утро, но аббат Делоне не видел, или просто не хотел видеть, стремительно светлеющие разноцветные окна, льющийся на плиточный пол тёплый ажурный свет да пробуждающуюся ото сна и снующую вокруг братию. Торжество Гелиоса не трогало сердце аббата. Его целиком и полностью поглощали мечущиеся в голове тревожные мысли, которые непрестанно заставляли мужчину вскакивать со скамьи и нервно измерять широкими шагами всю длину зала. - Почему именно сейчас? - вопрошал он и поднимал глаза к высокому необъятному своду, но не получал страстно желаемого ответа. Прежде мучившее его предчувствие надвигающейся беды накрыло его оглушительной волной, отчего ему казалось, что он задохнётся от грязных и мутных вод неотвратимого страха, наполнявших его душу. Первым порывом было желание проклясть появившегося ночью посла и принесшего с собой невыносимое ощущение начинающегося конца, которое непрестанно росло и ширилось, грозя заполонить собой все стены аббатства. Однако невиновность и вынужденное мученичество посланника заявили о себе в памяти мужчины и отрезвили его помутившийся было разум. Вспомнив о благочестивом смирении, он решил и далее принимать все удары судьбы безропотно и стойко, как и всю прежнюю безрадостную жизнь. Но холодная выверенность логики так слаба пред порывистым вихрем сердца! Последние двенадцать лет он тщательно создавал собственную систему мыслей и мировоззрения, принимая всё под свой контроль и не позволяя ничему выбиваться из строго упорядоченного действия. Теперь же он ясно ощущал, что нити, прежде крепко зажатые в его руках, принадлежат ныне слепому предопределению и роковому случаю. Твёрдая земля под его ногами превратилась в рыхлый горячий песок, в котором он увязал тем больше, чем сильнее хотел освободиться от него. “Грядёт беда!” - кричали ему птицы. И он отчаянно внимал их безумному пению. Что нужно человеку, чтобы продолжать жить? Какая сила неодолимо влечёт к свершениям, позволяя на время забыть или отвлечься от сознания того, что жизнь - это череда непрекращающихся страданий? Несомненно, мечта или грёза, какой бы бесплодной и бессмысленной она ни была, дарит благословенную безмятежность и отраду, но именно желание является действенной и побудительной силой, именно оно составляет волю к жизни. Стоит человеку лишиться последнего сокровенного желания, стремления, - бессмысленность существования воочию предстанет перед ним. В груди аббата ещё тлел крохотный огонёк такого страстного желания, которое довлело над ним последние годы, но поиски утраченного некогда сына затянулись, и чем больше проходило времени, тем менее надежда освещала его путь. После прибытия посла давно угасающий огонёк окончательно потух в сердце мужчины, в котором медленно и неотвратимо сгущались последние сумерки его жизни. Он ещё не знал и не мог объяснить связи между этими двумя чувствами, но, будто ведомый древним инстинктом, разгадывал в паутине событий невесомую эфемерную связь, приводящую его в отчаяние. “Всё вокруг рушится и падает в небытие, - горько думал он, смежив усталые веки, - Когда жизнь стала такой бессмысленной? Когда я утратил последнюю веру? Вот и колокол уже зовёт к молитве. Час пробил”. Он чувствовал, что близится осень, которая навсегда заберёт у него оставшиеся жалкие крохи радости жизни, а взамен посеет в его душе семена безнадежности и неизбывной печали. О, как же он проклинал нежданное появление посла! - Епископ ожидает вашего прихода, отец Альберт, - голос послушника вывел его из мрачной бездны саморазрушающих мыслей. Ценой неимоверных усилий аббат вернул привычное самообладание и, будто следуя к эшафоту, направился в кабинет настоятеля. Тем временем Ганса, который беспрепятственно и никем не замеченный вернулся в дом, неодолимо сморил сон, и он сладко заснул в ещё тихий предутренний час. Проснувшись от далёких криков, шума и возни, он с удивлением отметил, что солнце ярко сияет в зените, падая широкими отвесными лучами сквозь широко открытое окно и заливая его комнату прозрачно-золотистым светом. Не было ни тревоги, ни волнения - лишь непоколебимое спокойствие и пока непривычная и странная внутренняя гармония наполняли его сердце в это ясное утро. Освежив лицо холодной ключевой водой, искристо блестевшей в глубоком тазу, что стоял на крепкой деревянной табуретке, и надев новый шёлковый камзол, мальчик спустился вниз на первый этаж, где располагалась бакалейная лавка его родителей. Никогда прежде он не испытывал такой воздушной лёгкости и невесомости во всех его членах. Сам воздух, казалось ему, стал чище и свежее, и хотелось дышать полной грудью, больше не стеснённой невыразимой печалью и болью. В лавке, как всегда в ранний час, была толчея и суматоха, которые мальчик не выносил более всего на свете. Но сейчас он почувствовал незримое единение с ними, с этими шумными суетливыми людьми, с жизнью, которая кипела и пенилась вокруг. И если раньше он наблюдал за бушующими волнами людских судеб издали, словно находясь на недосягаемой вышине скалистого утёса, то сейчас волны захлёстывали его, увлекая в необузданную глубину, в которой затаилась непостижимая жажда жизни. - О, доброе утро, Ганс, - произнесла корпулентная женщина, едва завидев мальчика, и продолжила несколько озабоченным голосом, быстрыми ловкими движениями насыпая зерно в холщовый мешочек, - Эко ты сегодня заспался! На дворе уже почти полдень, да и работа вовсю кипит с самых ранних часов. Отец твой уехал на ярмарку в Труа: говорят, что в этом году венецианские купцы привезут какие-то диковинные пряности и каменья с далёкого Востока. Ох, как бы я хотела хоть одним глазочком взглянуть на эти роскошные прилавки! Надеюсь, мой дорогой супруг не забудет привезти нам гостинцы: вечно он забывает обо всём, кроме своей торговли! Так, милый Ганс, помоги-ка матери, принеси вон те кувшины. Указывая одной рукой на полку с посудой, другой - она продолжала что-то взвешивать и перевязывать, так ловко управляясь, что мальчик невольно засмотрелся на умелые выверенные движения. Его мать принадлежала к тому типу женщин, что целиком отдаются служению семье и заботе о ближних и родных, забывая о своём благе, счастье и довольно тяжёлой доле. Единственное, что она могла позволить себе - это иллюзорные мечты, которые, впрочем, скоро иссякали под шквалом непрерывных дел и забот. Сильная и энергичная, она всегда что-то мастерила, лепила, шила, готовила, не доверяя такие, несомненно, важные для неё вещи служанкам и помощницам. Несмотря на возраст - в её волосах уже появились первые седые пряди - чаще всего она была неутомима и полна решимости. Улучив минутку, женщина поставила перед Гансом горячий горшочек с кашей и блюдо, наполненное румяным хрустящим хлебом, при этом ласково потрепав сына по голове и улыбаясь, видя искреннюю радость и счастье в его глазах. Постоянно грызущее её беспокойство из-за мрачной замкнутости Ганса сейчас почти исчезло, словно рассеялись тучи, омрачающие ясную синеву неба. Как и любая хорошая мать, она мгновенно улавливала и перенимала настроение