онёк такого страстного желания, которое довлело над ним последние годы, но поиски утраченного некогда сына затянулись, и чем больше проходило времени, тем менее надежда освещала его путь. После прибытия посла давно угасающий огонёк окончательно потух в сердце мужчины, в котором медленно и неотвратимо сгущались последние сумерки его жизни. Он ещё не знал и не мог объяснить связи между этими двумя чувствами, но, будто ведомый древним инстинктом, разгадывал в паутине событий невесомую эфемерную связь, приводящую его в отчаяние. “Всё вокруг рушится и падает в небытие, - горько думал он, смежив усталые веки, - Когда жизнь стала такой бессмысленной? Когда я утратил последнюю веру? Вот и колокол уже зовёт к молитве. Час пробил”. Он чувствовал, что близится осень, которая навсегда заберёт у него оставшиеся жалкие крохи радости жизни, а взамен посеет в его душе семена безнадежности и неизбывной печали. О, как же он проклинал нежданное появление посла! - Епископ ожидает вашего прихода, отец Альберт, - голос послушника вывел его из мрачной бездны саморазрушающих мыслей. Ценой неимоверных усилий аббат вернул привычное самообладание и, будто следуя к эшафоту, направился в кабинет настоятеля. Тем временем Ганса, который беспрепятственно и никем не замеченный вернулся в дом, неодолимо сморил сон, и он сладко заснул в ещё тихий предутренний час. Проснувшись от далёких криков, шума и возни, он с удивлением отметил, что солнце ярко сияет в зените, падая широкими отвесными лучами сквозь широко открытое окно и заливая его комнату прозрачно-золотистым светом. Не было ни тревоги, ни волнения - лишь непоколебимое спокойствие и пока непривычная и странная внутренняя гармония наполняли его сердце в это ясное утро. Освежив лицо холодной ключевой водой, искристо блестевшей в глубоком тазу, что стоял на крепкой деревянной табуретке, и надев новый шёлковый камзол, мальчик спустился вниз на первый этаж, где располагалась бакалейная лавка его родителей. Никогда прежде он не испытывал такой воздушной лёгкости и невесомости во всех его членах. Сам воздух, казалось ему, стал чище и свежее, и хотелось дышать полной грудью, больше не стеснённой невыразимой печалью и болью. В лавке, как всегда в ранний час, была толчея и суматоха, которые мальчик не выносил более всего на свете. Но сейчас он почувствовал незримое единение с ними, с этими шумными суетливыми людьми, с жизнью, которая кипела и пенилась вокруг. И если раньше он наблюдал за бушующими волнами людских судеб издали, словно находясь на недосягаемой вышине скалистого утёса, то сейчас волны захлёстывали его, увлекая в необузданную глубину, в которой затаилась непостижимая жажда жизни. - О, доброе утро, Ганс, - произнесла корпулентная женщина, едва завидев мальчика, и продолжила несколько озабоченным голосом, быстрыми ловкими движениями насыпая зерно в холщовый мешочек, - Эко ты сегодня заспался! На дворе уже почти полдень, да и работа вовсю кипит с самых ранних часов. Отец твой уехал на ярмарку в Труа: говорят, что в этом году венецианские купцы привезут какие-то диковинные пряности и каменья с далёкого Востока. Ох, как бы я хотела хоть одним глазочком взглянуть на эти роскошные прилавки! Надеюсь, мой дорогой супруг не забудет привезти нам гостинцы: вечно он забывает обо всём, кроме своей торговли! Так, милый Ганс, помоги-ка матери, принеси вон те кувшины. Указывая одной рукой на полку с посудой, другой - она продолжала что-то взвешивать и перевязывать, так ловко управляясь, что мальчик невольно засмотрелся на умелые выверенные движения. Его мать принадлежала к тому типу женщин, что целиком отдаются служению семье и заботе о ближних и родных, забывая о своём благе, счастье и довольно тяжёлой доле. Единственное, что она могла позволить себе - это иллюзорные мечты, которые, впрочем, скоро иссякали под шквалом непрерывных дел и забот. Сильная и энергичная, она всегда что-то мастерила, лепила, шила, готовила, не доверяя такие, несомненно, важные для неё вещи служанкам и помощницам. Несмотря на возраст - в её волосах уже появились первые седые пряди - чаще всего она была неутомима и полна решимости. Улучив минутку, женщина поставила перед Гансом горячий горшочек с кашей и блюдо, наполненное румяным хрустящим хлебом, при этом ласково потрепав сына по голове и улыбаясь, видя искреннюю радость и счастье в его глазах. Постоянно грызущее её беспокойство из-за мрачной замкнутости Ганса сейчас почти исчезло, словно рассеялись тучи, омрачающие ясную синеву неба. Как и любая хорошая мать, она мгновенно улавливала и перенимала настроение своего чада, всегда переживая и принимая его близко к сердцу. Теперь её душа была спокойна. - Фиги из Мальты, сеньора, - она мгновенно подоспела к очередной подошедшей покупательнице и погрузилась в работу, изредка посматривая на завтракающего Ганса. Суетливый гомон вокруг совсем не мешал его мыслям, которые размеренно и мягко текли в его голове, словно тихая спокойная река. “Есть женщины, которые рождены быть матерями и по природе своей не могут противиться древнему инстинкту, - думал он. - Но что, если им не на кого направить сердечную привязанность и неиссякаемую заботу? Разве они не погибают, запертые в клетке наедине со своими отчаянными и непреодолимыми желаниями?” Вспомнив нежную грацию Мари, он снова почувствовал тонкую нить лжи, проникающую сквозь стены его родного дома и мерцающую в каждом слове любимой матери. Осознание этого больше не причиняло той невыносимой боли и леденящего душу холода, которые набросились на него на исходе нынешней ночи. Свято оберегать домашний очаг - разве это не обязанность каждого члена семьи? Он не мог позволить превратиться в развалины-Минтурны* всему, что составляло главную радость и основополагающую часть его жизни. - Возьми несколько лиардов* и купи на площади у мясника несколько говяжьих языков, - высыпав на стол горсть монет, женщина благословила напоследок сына, глубоко устало вздохнула и вернулась к торговым делам, сетуя на то, что супруг, своей помощью сильно облегчавший ей работу в лавке, сейчас находится уже за много лье от дома. С радостью исполнив пожелание матушки и теперь испытывая в душе чувство выполненного долга, Ганс поспешил в аббатство, гадая, заметил ли отец Альберт его внезапное отсутствие, да и увидит ли он сегодня Луи. С первого взгляда в обители ничего не изменилось: в полдневный час в саду прогуливались за беседой несколько аббатов, куда-то спешили послушники, нагруженные кипой бумаг, в галерее клуатра отдыхала от учёбы небольшая группа учеников. Но намётанный взгляд Ганса сразу определил, что их ночной визит произвёл немало шума, а вся братия была чрезвычайно встревожена происшествием. На лицах прогуливающихся аббатов отнюдь не мерцало успокоение и удовольствие беседой, а наоборот: хмурое и обеспокоенное выражение застыло маской на бледных лицах святых отцов. Все были настороже, поскольку осознавали, что где-то совсем рядом появилась шайка лихих разбойников, жестоких и беспринципных, яростных убийц и отступников от веры. Глупо было надеяться на помощь стражи, поскольку такой зверь вдвойне хитёр. Впрочем, была одна маленькая надежда на то, что жажда наживы возьмёт верх над разумом и осторожностью, и разбойники совершат непростительную ошибку. Среди аббатов быстро распространилась фраза аббата Делоне, сказанная в кабинете настоятеля: “Если они хотят жить, то уже сейчас мчатся за много лье от аббатства, в ином случае - их участь решена, ибо заявляться сюда для них будет роковым решением, глупым и, конечно, последним”. Многие хотели бы иметь в душе хотя бы часть этой веры, но одной из главных человеческих слабостей является страх перед неизвестностью. Поэтому большинство разговоров сводилось к диспуту на тему - отважатся ли прийти в обитель бандиты, или нет, а если и придут, спорили о том, что необходимо делать первоначально. И в глубине души каждый всё равно знал, что едва ли трусливо выглянет из кельи при их ночном появлении. Библиотека встретила Ганса тишиной и одиночеством. Повсюду витала пыль, невесомо ложась на все видимые поверхности. Мальчик оглушительно чихнул. “И здесь я проводил столько времени?” - изумился он. Повертев в руках астрономические расчёты, которые он скрупулёзно вёл в течение долгих месяцев, Ганс отложил их в сторону, не в силах сосредоточиться на них. Подойдя к книжным полкам, он достал несколько трактатов персидского математика аль-Хорезми* и раскрыл книги на нужном месте. Знакомые строки расплывались перед глазами, складываясь в витиеватые непонятные иероглифы. Ему хотелось действовать, а не сидеть на месте. Его окружала невыносимая тишина, которая давила на плечи и голову, забиралась внутрь тела и мешала свободно дышать. Ганс вскочил и открыл нараспашку входную кованую дверь: тотчас же в округлую библиотечную залу хлынули потоки воздуха, на крыльях которых неслись различные звуки и шорохи, разносились монотонные голоса учителей, в которые вплеталась далёкая, еле уловимая мелодия сладкозвучной свирели. Теперь Ганс не чувствовал себя таким покинутым и одиноким. Взяв в руки книгу, он целиком погрузился в чтение. В течение всего долгого