— Потому что ты не закрыла гештальт.
— Что?
— Ну, ты не отомстила, не высказалась, не плюнула ему в лицо. Ты просто ушла. Тихая, красивая, гордая. А надо было послать его подальше, разбить машину, сжечь его дурацкие галстуки. Чтобы выплеснуть все наружу. А ты все носишь в себе.
— Я не ношу.
— Носишь. Ты боишься цветов, Роза. Флорист, который боится цветов. Это же диагноз.
Я молчу. Она права. Я боюсь не всех цветов. Я боюсь красных роз, потому что Игорь дарил их мне каждое восьмое марта и каждый день рождения. Я боюсь лилий — они стояли в нашей спальне в тот день, когда я узнала об измене. Я боюсь мимозы — с ней связан тот странный эпизод в марте, которого я до сих пор не понимаю.
— Это не диагноз, — говорю я. — Это просто… ассоциации.
— Ассоциации, которые мешают тебе жить. Ты посмотри на себя. Ты владелица цветочной мастерской, а в твоем доме нет ни одного цветка, кроме тех, что ты приносишь на работу. Ты не покупаешь цветы для себя. Ты не принимаешь цветы от других.
— Я приняла сегодня.
— И чуть не выбросила их, потому что испугалась.
Она права. Опять права.
Я допиваю просекко и смотрю на коробку с пионами. Они все так же стоят на прилавке, розовые, нежные, невозможные. И я понимаю, что не выброшу их. Я не смогу. Потому что они красивые. Потому что они пахнут. Потому что кто-то хотел сделать мне приятно.
Но я не смогу и поставить их в вазу. Потому что тогда они будут перед глазами, будут напоминать, будут заставлять думать. А думать о том, кто их прислал, я не готова.
— Поставлю в подсобку, — говорю я. — Пусть стоят там.
— Как хочешь, — Катя не спорит. Она знает, когда меня можно переубедить, а когда нет.
Мы едим торт, пьем просекко, болтаем о пустяках. Катя рассказывает про нового бариста, который устроился в их кофейню, — «у него татуировка на всю шею и серьга в носу, но он делает лучший раф в городе». Я рассказываю про тети Зининых кошек, которые опять подрались в подъезде. Мы смеемся, и на какое-то время я забываю про пионы, про открытку, про то, что мне тридцать два и я одна.
Потом Катя уходит — ей нужно на смену. Я остаюсь одна в мастерской, допиваю остывший кофе и смотрю в окно. Ветер стих, тучи разошлись, и солнце пробивается сквозь облака, освещая море желтоватым, каким-то нереальным светом. На улице начинается оттепель — с крыш капает, по асфальту бегут ручьи, воздух становится влажным и тяжелым.
Пахнет весной. Я ненавижу этот запах. Потому что весной все оживает, все начинает цвести, все влюбляются, все надеются. А я не хочу. Я замерзла, и мне нравится быть замерзшей. В холоде не больно. В холоде ты просто не чувствуешь.
Я убираю со стола, мою чашки, вытираю прилавок. Потом захожу в подсобку и ставлю коробку с пионами на дальнюю полку, за ящики с упаковкой. Чтобы не видеть. Чтобы не думать.
Возвращаюсь в зал, сажусь на стул и закрываю глаза. Голова кружится от просекко и недосыпа. Я чувствую, как пульсирует в висках, как тяжелеют веки. Я почти засыпаю, но в этот момент звонит телефон.
Я смотрю на экран. Неизвестный номер.
Сердце пропускает удар. Потом начинает биться чаще, сильнее, больнее.
Я не беру. Я смотрю, как телефон вибрирует на прилавке, и не беру. Через несколько секунд звонок смолкает. Потом приходит уведомление о голосовом сообщении.
Я смотрю на него. Мой палец зависает над кнопкой «прослушать».
Не буду. Я не буду это слушать. Я не хочу слышать его голос. Я не хочу знать, что он скажет. Я не хочу надеяться.
Я выключаю телефон, убираю его в ящик прилавка и сижу в тишине.
В мастерской темнеет. За окном гаснет день. Февральский день, короткий, серый, похожий на все остальные. На улице зажигаются фонари, и их свет падает на пустые витрины, на горшки с цветами, на стул, на котором я сижу, сжавшись в комок.
Мне тридцать два. Я одна. У меня есть мастерская, есть Катя, есть тетя Зина с ее пирожками. Этого достаточно.
Я повторяю это снова и снова, пока не начинаю верить.
Флешбэк приходит неожиданно. Я не зову его, не открываю дверь, но он все равно входит — как вор, как тот самый запах чужих духов, который я учуяла на воротнике Игоря в тот вечер.
Это был четверг. Обычный четверг, ничего особенного. Я вернулась с работы раньше обычного — у меня разболелась голова, и начальник отпустил меня домой. Я зашла в квартиру, сняла пальто, поставила чайник. Игорь должен был прийти поздно — у него были переговоры, он говорил, что задержится.
Я прошла в спальню, чтобы переодеться, и увидела на кровати его рубашку. Белую, свежую, которую он надел утром. Он, видимо, передумал и переоделся во что-то другое. Я взяла рубашку, чтобы повесить в шкаф, и поднесла к лицу — чисто, пахнет кондиционером и чем-то еще. Я поднесла ближе.